Страница 5 из 37
Глава 4
Глава 4
Наташа
Полина уходит через десять минут после Кристины.
Я слышу, как в прихожей шуршит куртка, как торопливо вжикает молния, и выхожу из кухни. Дочь уже стоит у двери с телефоном в руке и не поднимает на меня глаз.
— Я к бабушке, — бормочет она. — Папа написал… Мам, я потом, ладно? Я правда потом всё объясню.
Папа написал.
Дверь хлопает. А я стою в коридоре, и в голове только одно, глупое: без шапки ушла. На улице снег, а она опять без шапки.
Андрей приезжает в час дня.
Ключ поворачивается спокойно, в два оборота, как всегда. Он входит в форме, с дорожной сумкой через плечо — будто и правда вернулся из Самары. Разувается, моет руки, наливает себе воды. Проходит мимо мусорного ведра, в котором лежит выброшенное тесто, и даже не смотрит в ту сторону.
— Ну, — садится напротив меня за стол. — Давай по-взрослому. Без истерик.
— Ты мне двадцать лет врал.
— Я тебя двадцать лет обеспечивал. Разницу чувствуешь?
Я смотрю на него и не узнаю. Нет, лицо то же самое — седина на висках, ямочка на подбородке, морщинка между бровей, которую я столько раз разглаживала пальцем, когда он «уставал на учениях». А человек за этим лицом — чужой. Спокойный, сытый и очень довольный собой.
— Ты говорил: «Хватит мучить себя, Наташ. Нам и втроём хорошо».
— А что я должен был сказать? — Он откидывается на спинку стула. — Я всегда хотел много детей. Много, Наташа. А ты мне подарила одну. Одну, и ту — после четырёх лет по врачам. А потом ещё два раза, после которых я тебя по полгода собирал по кусочкам. Мне сколько было ждать?
Я слушаю и почему-то считаю пуговицы на его кителе. Шесть. Двадцать лет я пришиваю ему эти пуговицы.
— Ты вечно на сменах, — продолжает он ровно, будто зачитывает приказ. — Сутки там, потом сутки отсыпаешься. Я прихожу домой — записка «суп в холодильнике» и тишина. Мне нужна нормальная женщина, а не врачиха, которая живёт на работе и пахнет хлоркой. Меня должны встречать. Ублажать. Я должен чувствовать, что я кому-то нужен. Прихожу к Жанне — там всё настирано, наглажено, ужин горячий, дети на шее виснут. Там я мужик.
— Если бы я могла не работать сутками, — цежу ему, — я бы тоже отдыхала. Как ты.
Ногти впиваются в ладони под столом так, что немеют пальцы.
— Ну, ни один мужик не моногамен, Наташ. Это природа. Просто у большинства смелости не хватает, а у меня хватило. Одна ты не справлялась. А две женщины — как раз. — Он пожимает плечами. — Меня такой расклад полностью устраивает. Поэтому ты останешься. И будешь уважать меня дальше, как положено уважать мужа.
— Уважать… — повторяю я, и собственный голос звучит как из-под воды. — Тебя, что ли?
— А что тебя не устраивает? — Его взгляд медленно скользит по мне: по растрёпанным волосам, по домашней кофте, по красным от антисептиков рукам. — Посмотри на себя. Сорок пять лет. Думаешь, за дверью очередь стоит? Я генерал, Наташа. Мне государство тысячи людей доверяет. Мне по статусу положено. А ты мне будешь условия ставить?
Его телефон лежит на столе экраном вверх. Вздрагивает. Загорается.
Сообщение от «Ж.». И фотография.
Жанна у зеркала в прихожей, в халате нараспашку, и огромный тугой живот. Подпись: «Ждём тебя к ужину, папочка. Нас уже почти пятеро».
Я смотрю на этот живот, и во мне раньше меня самой просыпается акушерка. Живот уже опустился. Тридцать восемь недель, не меньше. Со дня на день.
Значит, март.
В марте Андрей подарил мне на Восьмое марта путёвку в санаторий. Одну. На две недели. «Отдохни, Наташ, ты у меня так устаёшь».
Он переворачивает телефон экраном вниз. Не торопясь.
— Ну вот, — говорит он. — Теперь ты знаешь всё.
— Уходи.
Андрей даже улыбается.
— Это квартира моей мамы, Наташ. Если кто-то отсюда и уйдёт, то точно не я. — Он встаёт, забирает телефон. — Полина у мамы. Съезди за ней. Заодно поговоришь — мама тебе по-женски объяснит, как надо.
В машине я не завожу мотор. Снег густо ложится на лобовое стекло, и я включаю дворники, просто чтобы что-то двигалось. Туда-сюда. Туда-сюда.
Раньше я плакала именно так — под дворники, чтобы никто не видел. Двадцать лет.
А сейчас не плачу. Внутри всё горит так, что слёзы, кажется, испаряются, не успев подступить.
У Тамары Павловны пахнет ванилью. Она открывает мне в фартуке, с мукой на руках — точно такая же, какой была я сама сегодня утром.
— Проходи, Наташенька. Полинка у меня в комнате, в наушниках, не трогай её пока.
На холодильнике висит детский рисунок. Кривая женщина с огромным пирогом и подпись печатными буквами: «БАБУШКА ТОМА». Ниже, другой рукой, чуть аккуратнее: «Соня, 6 лет».
— Вы знали, — говорю я.
Свекровь спокойно отряхивает руки о фартук.
— Знала. И что? Вот, наконец рисунок повесила. Теперь можно не бояться, что ты всё узнаешь.
— Вы… лицемерка, — роняю я. — Вы же на свадьбе мне говорили: «Будь ему хорошей женой, Наташенька».
— Так и была бы. — Она садится, наливает себе чаю, мне не предлагает. — Мне внуки были нужны, Наташа. Внуки. Нормальная большая семья. Андрюша у меня один, и что — род на твоей Полинке закончится? Жанночка ему троих родила, четвёртым сына носит. А ты что? Одну еле-еле. Хорошо, что он у меня мужчина, а не тряпка — сам разобрался.
Я стою у холодильника, и под пальцами у меня край Сониного рисунка.
— Я подаю на развод.
Тамара Павловна смеётся — коротко, сухо.
— Подавай. Только куда ты пойдёшь? Квартира на Белинского — на мне. Сормовская — тоже на мне. Ты там, милая, только прописана. Так что иди домой и будь паинькой с моим сыном. Он тебя кормит, одевает, а ты тут условия ставишь.
— Он вам сын. А мне он двадцать лет врал.
— А мне мой муж врал пятнадцать! — Она ставит чашку так резко, что чай плещет на скатерть. — И бабы у него были, и ночевал где хотел. А я молчала. Сына растила, пироги пекла и молчала. Потому что жена. Потому что так надо.
Она поднимается, подходит ко мне вплотную и смотрит снизу вверх — маленькая, в фартуке, пахнущая ванилью, та самая «вторая мама», которой я двадцать лет возила лекарства и мыла окна.
— Я терпела, — говорит она тихо и отчётливо. — И ты будешь терпеть. Как миленькая.