Страница 36 из 37
Эпилог
Эпилог
Три года спустя
Наташа
Воскресенье. Июнь. Семь утра.
Я стою на кухне нашего дома в Зелёном городе и ставлю тесто. В открытое окно тянет сосновым бором и мокрой после полива травой. Мне сорок девять. У меня седина на висках, которую я больше не закрашиваю, и морщинки у глаз, которые Глеб называет «от смеха». Врёт, конечно. Но мне нравится.
— Мама! Я!
Аня сидит на столе, прямо в муке, в одних трусиках и панамке задом наперёд. Год и десять месяцев. Светлые кудряшки, серые Глебовы глаза и подбородок без всякой ямочки. Когда она родилась, я первым делом, ещё до того как её приложили к груди, посмотрела на подбородок. И засмеялась в голос, прямо на родовом столе. Лиза, которая принимала у меня роды, решила, что у меня шок.
Аня поднимает ко мне ладошки, белые от муки. Обе. Ладонями вверх.
— Тейильна! — гордо сообщает она.
Стерильно. Она подслушала, как мы с Полиной играли в «родзал» с куклами.
Я смотрю на эти маленькие ладошки в муке. И вспоминаю другие руки. Свои. Тоже в муке. На пороге квартиры на Белинского, почти четыре года назад, перед девушкой в светлом пальто.
Я наклоняюсь и целую обе ладошки. Аня хохочет и чихает мне в лицо мукой.
Её не должно было быть. Сорок семь лет, две замершие беременности за плечами. Больше года надежды и страха. Бесконечные приёмы. Глеб держал меня за руку на каждом. Молча. И когда на восьмой неделе я боялась дышать, он сидел со мной ночами и ничего не говорил. Просто был рядом.
Глеб спускается на кухню в старой футболке. Сонный, небритый, совсем седой. Главврач Нагорного перинатального центра, орден Мужества, который лежит в ящике комода под носками, потому что «чего им хвастаться». Он подхватывает Аню со стола, сажает на плечи, и она вцепляется ему в уши.
А другой рукой он обнимает меня сзади за талию. Прижимает к себе. Касается губами шеи, там, где начинаются волосы.
У меня до сих пор, спустя три года, от этого подгибаются колени. Как у девчонки.
— Пахнет вкусно, — говорит он мне в затылок.
— Ещё даже не в духовке.
— Всё равно вкусно.
Я накрываю его руку на своей талии ладонью. Шрам под моими пальцами. Тёплый, стянутый, родной.
К обеду приезжают все.
Первой, конечно, Людмила Аркадьевна. Ей семьдесят два, и на такси она приезжает с тремя банками варенья и рассадой, которую сама будет сажать у меня под окнами, потому что «ты, Натусик, всё равно не так посадишь». Она крёстная Ани и всем об этом сообщает. Галину квартиру она год назад переписала на Полину. «Девка взрослая, ей своё жильё нужно».
Полина приезжает на своей маленькой машинке, в которой вечно что-то гремит. Моя дочь — почти акушерка: в этом месяце получает диплом, а практику проходит в нашем центре, в соседней смене. Две недели назад она впервые приняла роды сама, без меня, а потом позвонила в три часа ночи и рыдала в трубку от счастья. Руки у неё мои. Все так говорят.
Когда она выходит из машины, я машинально кричу:
— Поля, а шапка?
— Мам, июнь! — смеётся она.
— А панамка?
Полина закатывает глаза и достаёт панамку из сумки. Надевает. Для меня.
За Полиной приезжает Кристина с мужем. Кристине двадцать два. Преддипломную практику она всё-таки проходила у меня. Сама попросилась. Первые две недели я её гоняла так, что она плакала в сестринской. А на третьей она поймала тазовое предлежание раньше, чем я. И я ей сказала: «Будет из тебя акушерка». Сейчас она работает в роддоме на Автозаводе. С Полиной они созваниваются каждый день.
Оксана с Витей привозят огромный арбуз. Оксана теперь старшая акушерка второго отделения и по-прежнему кричит «мать моя женщина» на весь коридор. Эльвира приезжает в белом брючном костюме, со своей ручкой, и первым делом отбирает у Людмилы Аркадьевны банку варенья «на экспертизу». Тётя Валя, уже на пенсии, привозит пирожки с повидлом. Юра Бахтин с женой передают с Глебом-младшим мёд со своей пасеки. Глебу-младшему четырнадцать, и он хочет стать врачом.
За столом шумно. Аня переходит с рук на руки. Глеб жарит мясо и не даёт никому к мангалу подходить.
Кристина находит меня на кухне, когда я режу пирог.
— Наталья Николаевна, — говорит она тихо. Она так и не перешла на «ты», и я не настаиваю. — Можно я вам кое-что скажу? Чтобы вы от других не узнали.
Я откладываю нож.
— Мама… — Кристина мнёт край скатерти. — У неё уже три года Виталик. Шиномонтаж свой, машина. Мама на него кредит взяла, на новый бокс. Всё на себя оформила. Он говорил, что в разводе. «Потерпи, скоро всё решу».
Я замираю с ножом над пирогом.
— А на прошлой неделе у меня на смене рожала женщина. Первые роды, мальчик. — Кристина поднимает на меня глаза. — В карте в графе «муж» — Виталий Сергеевич. Он в коридоре стоял. С цветами. Меня не узнал. А я его узнала.
У меня по спине проходит холодок. Коридор. Белые хризантемы. Мужчина у окна.
— Мама ещё не знает, — шепчет Кристина. — Он у неё сегодня, в Балахне. Детям мяч купил. А я не знаю, как ей сказать, Наталья Николаевна.
Я долго смотрю на эту девочку. На ямочку, от которой меня больше не бьёт под рёбра.
— Скажи, — говорю я. — Правду. Даже если больно. Молчать хуже, Кристина. Я знаю.
Она кивает. И я понимаю, что во мне ничего не шевелится. Ни злорадства, ни жалости. Жанна сорок три года жила по одному правилу: взять своё, даже если оно чужое. Жизнь просто вернула ей её же слова. «Потерпи». И скоро на пороге окажется она сама. Как когда-то я — с шестью мешками.
Только мне тогда было к кому идти. А ей — нет.
— Даня поступил в пожарно-спасательный колледж, — продолжает Кристина. — Сам. Говорит, хочет, как дядя Юра Бахтин. Соня рисует. Андрюша в садик пошёл.
— А бабушка?
— Бабушка квартиру на Белинского продала. За долги, по суду. Там же ущерб Министерству обороны. Живёт в своей двушке. С папой. — Она запинается. — Папа сторожем работает. Полине на день рождения открытку прислал.
Квартиру на Белинского продали.
Я вдруг вспоминаю дверь. Латунную личинку. Стружку на полу. Шесть мешков.
— Там теперь молодая семья живёт, — добавляет Кристина. — С двойней. Людмила Аркадьевна говорит, они первым делом дверь поменяли. Вместе с глазком.
Я смеюсь. Громко, до слёз. Кристина смотрит на меня удивлённо и тоже начинает улыбаться.