Страница 23 из 37
Глава 15
Глава 15
Наташа
— Мам, ты кашу посолила.
— Посолила.
— Два раза. — Полина отодвигает тарелку и смотрит на меня поверх кружки. — Я видела. Ты сначала посолила, потом постояла, посмотрела в окно и посолила опять.
Я молча забираю тарелку и вываливаю кашу в ведро. Руки делают, голова где-то далеко. В среду, в десять часов. Паспорт при себе.
— Мам. — Полина не уходит. — Если ты опять что-то от меня скрываешь, я тоже начну. Честно. Мы так уже жили. Мне не понравилось.
Я поворачиваюсь к ней. Шестнадцать лет. Худи, шапка с помпоном на коленях, круги под глазами. И взгляд, который я знаю. Мой взгляд. Так я смотрела на маму, когда она говорила «всё хорошо» с красными глазами.
Хватит. В этой семье больше никто не будет делать вид.
— Меня вызывает следователь, — говорю я. — Завтра. Жанна написала заявление в прокуратуру на твоего отца. И вписала туда меня. Будто я знала про квартиры и помогала их покупать.
Полина долго молчит. Потом ставит кружку.
— Я пойду с тобой.
— Не пойдёшь. У тебя химия.
— Мам!
— Поля. — Я сажусь напротив. — Я пойду туда и скажу правду. Больше мне нечего там делать. А ты пойдёшь на химию. Потому что жизнь не должна останавливаться каждый раз, когда кто-то из них делает гадость.
Она кивает, натягивает шапку до бровей и уже в дверях говорит:
— Если что-то пойдёт не так — ты мне звонишь. Первой. Не бабушке, не Глебу. Мне.
Дверь хлопает.
А я стою посреди чужой кухни и понимаю, что моя дочь только что меня защитила.
Эльвира звонит, когда я паркуюсь у роддома.
— Клиентка моя золотая, слушайте внимательно. Вы свидетель. Пока никто не доказал обратного — вы свидетель. Говорите правду, только правду, и ничего кроме неё. Это ваш щит. — Щелчок ручки. — Но текст заявления мне нужен. Я вслепую не играю.
— Где я его возьму?
— Не знаю, дорогая моя. Думайте.
Думать мне некогда. В приёмном девушка.
Молодая. Худенькая, с обкусанными ногтями, в огромной мужской куртке поверх пижамы. Схватки каждые четыре минуты. А рядом, вцепившись ей в локоть, мать в пальто нараспашку.
— Опозорила! — шипит она на весь коридор. — Всю семью опозорила, рожает без брака! Что я отцу скажу? Что соседи скажут?
Девушка сжимается под её рукой так, будто её сейчас ударят.
Я подхожу и отцепляю пальцы матери от локтя дочери. По одному. Спокойно.
— Женщина, — говорю я. — Ваша дочь сейчас рожает. Соседи подождут.
— Да вы кто такая…
— Старшая акушерка. Выйдите, пожалуйста. — Я разворачиваю её за плечо к двери. — Когда родится ваш внук, я вас позову. А пока здесь нужны не крики, а ваша дочь.
Мать открывает рот и закрывает. И уходит.
И я вспоминаю, как неделю назад так же, без крика, прошла мимо Андрея в этом коридоре.
Девушка рожает через три часа. Маленький мальчик, два девятьсот. Она держит его на руках, ревёт и шепчет мне: «Спасибо, спасибо, простите, что я кричала». Я глажу её по мокрым волосам.
Никто не должен рожать под «опозорила». Никто.
В ординаторской пахнет чаем и хлоркой. Глеб пишет что-то в истории, я заполняю журнал. После вчерашнего вечера в машине я не знаю, куда девать глаза, когда он рядом, и смотрю в журнал так, будто там что-то очень важное.
У него на столе вздрагивает телефон.
Я не хочу смотреть. Правда. Но экран загорается прямо у меня под рукой, и я вижу: «Бахтин Юрий».
Глеб бросает взгляд на экран. И я вижу, как у него меняется лицо. Будто кто-то дёрнул за ниточку, и всё внутри натянулось. Он берёт телефон и выходит в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.
Его нет десять минут. Я, взрослая женщина, сижу и считаю эти минуты.
Когда он возвращается, лицо у него серое и жёсткое. Такого я не видела даже на комиссии, когда Андрей поливал его грязью.
— Кто? — спрашиваю я.
— Старый знакомый.
И садится писать дальше. Ручка скрипит по бумаге так, что мне кажется, он сейчас её проткнёт.
Я больше не спрашиваю. Но внутри шевелится что-то тревожное.
В обед Оксана заглядывает в ординаторскую и делает большие глаза.
— Николаевна. Там это… на посту. К тебе.
У поста стоит Кристина.
В светлом пальто. С распущенными волосами. Бледная, без косметики. Наверное, так же она стояла у забора роддома в ту субботу. Только тогда я её не заметила.
— Здравствуйте, Наталья Николаевна.
— Здравствуй. Что-то с Полиной?
— Нет. — Она мотает головой. — Нет, с Полей всё хорошо. Я… можно на минутку? Не здесь.
Мы отходим к окну в конце коридора. Кристина достаёт телефон, долго ищет что-то в галерее. Руки у неё дрожат.
— Я в ту ночь, после вас, сидела в такси рядом с мамой, когда она это писала. — Она протягивает мне телефон. — Я через плечо сфотографировала. Она не заметила.
На экране — размытое фото чужого экрана. Сайт военной прокуратуры. Текст заявления. Ипотека, декларации, Ангелина.
И абзац.
«Законная супруга генерал-майора Воронцова, Воронцова Наталья Николаевна, была полностью осведомлена о приобретении указанного имущества и лично участвовала в финансовых операциях…»
Я читаю в доносе своё имя, полностью, с отчеством, — и перестаю чувствовать нижнюю губу.
Совсем. Как после укола у стоматолога. Трогаю её пальцем — будто чужая.
Я её сына на руки принимала. Я держала её за руку, когда она кричала «спаси его». Я поправила ему чепчик у себя на кухне в первом часу ночи.
А она в это время уже знала, что напишет.
— Я решила вас предупредить.
Я поднимаю на неё глаза.
— И ещё, — она сглатывает. — Мама вчера весь вечер сидела с планшетом, довольная. Папу отстранили от назначения. До конца проверок. А эта… Ангелина его бросила. Выложила в соцсети фото с чемоданом, подписала «свобода». Мама три раза пересматривала.
Андрей без Москвы и без девочки в большой комнате. Андрей, у которого не осталось ничего.
Я знаю этого человека двадцать лет. Когда у него забирают игрушку, он не плачет. Он ищет, у кого забрать другую.
— Спасибо, Кристина, — говорю я.
Впервые.
Она кивает. Разворачивается и быстро идёт к лестнице. И я вижу, что уши у неё красные от мороза.
Тоже без шапки. Господи. Эти девчонки.
И мне вдруг становится так жалко её и так зло на неё одновременно, что приходится упереться рукой в подоконник. Это она стояла у меня на пороге и смеялась. Это она сказала «смогли родить только одного». И это она сейчас принесла мне единственное, что может меня спасти.
Я не знаю, что с этим делать. Честно. Не знаю.