Страница 44 из 191
Глава 11
Недостойные доверия
Господин Цавий признал свою вину после показаний сыскаря, подстрелившего убийцу на крыше суда. Сыскарь сперва никоим образом не выдавал своей причастности к путанному делу. Но выяснилось, что когда-то давно в городской страже одновременно с ним начинал и господин Цавий. Тот, глядя на военные успехи брата, решил пойти его дорогой, но в итоге скоро покинул службу и занялся торговлей, в которой весьма преуспел. Но связи среди стражи сохранил, с Батрием они даже приятельствовали. С убитым оборотнем господин Цавий столь близких отношений не имел, но именно он пристроил оборотня на службу к брату.
В последние два года Батрия преследовали неудачи одна за другой. Отягощённый долгами, он принял предложение господина Цавия, тем более что нужно было пристрелить преступника в момент нарушения закона. На то, что сам Цавий — заказчик убийства, глаза пришлось закрыть.
Признавался Батрий неохотно, но, когда на месте дознавателя сидит сам хайнес, поневоле нервничаешь и начинаешь подозревать, что вляпался ты в дело куда более серьёзное, чем шептал ушлый Цавий. Сильнейший ещё и надавил на слабое место почти любого жаанидыйского сыскаря: обещал, что если он не будет искренним, то беседу с ним проведёт уже сама Майяри, которая… ха-ха-ха… своеобразно милосердна. Всё же покушались на её дорогую подругу.
Имея на руках признание сыскаря, Узээриш уже побеседовал с бледным от такой чести господином Цавием, и тому пришлось признаться, чтобы хоть сколько-нибудь смягчить свою участь.
Ранним утром Риш вызвал к себе консера Ребуша. Тот, всё это время находившийся во дворце как задержанный по подозрению в покушении на жизнь Лиркаа Шхаелый, пришёл тотчас же. О результатах расследования ему уже сообщили, поэтому держал он себя спокойно, с достоинством и даже смиренной покорностью, словно говоря, что он ничуть не оскорблён постыдным задержанием и всё понимает. Принимать его в кабинете Риш не стал, отдав распоряжение подготовить одну из малых гостиных, где и ожидал консера, будто просителем был он, хайнес. Такая честь Ребуша больше насторожила, чем смутила. Насторожил его и внешний вид хайнеса, раздражённый, невыспавшийся, помятый. Он со вчерашнего дня и не переодевался. Даже не причёсывался, хотя Риша прошлым вечером крутилась вокруг него с расчёской, но из-за живота и низкого роста не смогла ни подступиться, ни дотянуться.
Присаживаясь, консер подозрительно взглянул на маленькую корзиночку, которая стояла рядом с чашкой хайнеса и на которую тот пялился с таким видом, словно в ней крылась какая-то тайна. Господин Саврий тоже посматривал на плетёнку, но с видом усталым и почти обречённым.
— Вам уже рассказали о результатах расследования? — хайнес с мрачной усталостью приподнял брови.
— Да, — кивнул консер. — Господин Аризей приходил после полуночи. Но он передал, что у вас есть ко мне вопросы.
— Да, у меня есть один очень большой и важный вопрос, — тон подсказал, что беседа вряд ли понравится консеру.
— Мне жаль, что мой брат так грязно повёл себя, — Ребуш счёл нужным начать с покаяния.
— О, будем откровенны, — Риш поморщился, — грязно вёл себя не только он. Вы же не забыли наш разговор в суде?
Ребуш растянул губы в кроткой улыбке и склонил голову.
— Я был в отчаянии. Мой внук…
— Ханён Шхаелый не ваш внук, — холодно осадил его Риш. — Вы подтолкнули судью и прокурора к нарушению протокола ведения досудебного расследования и ведения самого процесса. Кроме того, вы пытались подменить свою кровь на кровь кого-то другого.
— Мой господин, уверяю вас, что это кровь семьи Шиндый. В последние годы моё здоровье сильно пошатнулось, и моя кровь больна. Я лишь опасался, что из-за моих болезней кровь перетерпела такие изменения, что я не буду сыном и своего отца.
— Или же вы прекрасно знали, что ваш сын не ваш сын.
— Это сплетни… — начал было консер, но Риш его перебил:
— Ваша супруга призналась, что под давлением… обстоятельств имела близость с господином Цавием, чтобы родить ребёнка, так как вы не способны иметь детей.
Повисла тишина. Хайнес взял корзиночку в руки и заглянул в неё. Почему-то нахмурился.
— Собственно, это внутренние дела рода Шиндый, и я бы не завёл о них разговора, если бы ваше семейство не начало втягивать в свои разборки посторонних и нарушать из-за этого законы.
Смиренное выражение покинуло лицо Ребуша, и он недовольно искривил и без того тоскливый изгиб губ.
— Нам с супругой пришлось пойти на крайние меры, чтобы заиметь наследника, — наконец выдавил он. В его глазах искрами мерцала злость, он явно бесился на болтливость жены. — Передавать титул Цавию или его сыновьям было бы неразумно. Никто из них не годится для такой ответственности. Цавий ленив и непоследователен, его сыновья и вовсе глупы, хотя, воспитай их отец иначе, могли бы стать вполне достойными молодыми оборотнями.
— Но и сын вас не устроил.
— Если вы о нелепых обвинениях… даны Лиркаа, — консер скривился, — то в них нет ни слова правды.
— Я имел беседу с господином Руахашем о жреце Весхалии, который стал мужем даны Лиркаа. И он предоставил мне любопытную бумагу, которая осталась у него после смерти юноши.
Саврий приподнялся и протянул Ребушу желтоватый лист с кривыми строчками, в которых тот узнал свой почерк. И внутренне похолодел. Вспомнил, в какой злости набрасывал текст, когда узнал о своеволии Весхалия, который мог опозорить их всех. Вспомнил, как искал и не мог найти печать рода, а найдя, шлёпнул её аж два раза, подтверждая ею и своей подписью изгнание из рода потомка по имени Весхалий. Он отдал его жене, велев съездить и показать сыну, что его ждёт. Но он никак не ожидал, что эта дура отдаст бумагу мальчишке!
— Теперь я понимаю, почему вы притязали на сына даны Лиркаа, — хайнес сам вытянул из плотно сжатых пальцев лист и вернул его Саврию. — Не буду говорить о морали, консер, но замечу, что вы лгали в суде, отрицая, что муж госпожи Лиркаа и есть ваш сын. Более того, вы пытались навести на неё бесчестье, заявив, что ребёнка она нагуляла вне законного брака.
— Но давайте опустим мораль, — поморщился Ребуш. — Не думаю, что именно госпожа Лиркаа имеет отношение к нашей беседе.
— Отчего же? — наигранно удивился Риш.
— Мы все время от времени лжём, Сильнейший, — продолжил консер, отбросив и смирение, и кроткость. — Ваш отец дал мне титул не за праведность.