Страница 49 из 76
Пока ходишь по станице, все больше видишь работу и жизнь: срубы ставят, дрова возят, скотину кормят. Смотришь на молодежь, на ребятишек и думаешь, что людей в Лончаково прибавляется. А сюда придешь и видишь кресты до самого леса. Казалось, лежит тут уже ненамного меньше людей, чем живет сейчас в станице, а то и больше.
На соседней тропке женщина плакала, уткнувшись в мужнин полушубок. Он гладил ее по спине, не пытаясь отвести от могилы.
Останавливались и у могил, к которым никто из родных не пришел. Поправят перекладину, расчистят место перед крестом, помолятся и идут дальше. Кое-где родных уже не осталось, а кое-кто был на службе или жил далеко. За могилами ухаживали всем обществом.
Глядя на все это, я вспомнил своих. Батя лежал под камнями далекого Сагалло. Матушка осталась на Кубани. Ни снег убрать, ни поклониться над могилой я теперь не мог.
Саша молча взяла меня за руку. Постояли немного, потом она повела меня к невысокому деревянному кресту в дальней стороне.
— Здесь мама моя.
Саша поставила узелок возле ограды и стала смахивать снег с перекладины. Я расчистил тропку, потом осторожно снял верхний слой с могильного холмика. Жена подобрала сухие веточки, застрявшие у основания креста, отступила и перекрестилась.
Некоторое время мы молчали.
— Помню, как она меня причесывала, — сказала Саша. — Усадит перед собой, а я верчусь. То на двор надо, то к деду. Она и сердится, и смеется. Одну косу заплетет, а я уже вскочила, вторую не даю. Все куда-то торопилась…
Жена провела ладонью по платку, будто проверяя, на месте ли он.
— Теперь бы посидела.
Я прислонил лопату к ограде и подошел ближе. Саша смотрела на крест и чуть шевелила губами.
— Андрей, у мамы ведь сестра была. Старшая.
Я повернул голову. Про свою тетку она мне прежде не рассказывала.
— Родная сестра. Только дед с ней сильно рассорился. Она уехала, а он и поминать о ней запретил. Я совсем малая тогда была. Вроде лицо помню, а может, сама себе придумала.
Саша помолчала.
— Из-за чего разошлись, не знаю. Мама не объясняла. Сказала только, что оба наговорили лишнего, а после никто уступить не захотел. Тетка с дедом с того времени не общалась, а мама письма получала. Последнее из Владивостока пришло. Я однажды застала ее за письмом. Она сперва спрятала, потом сама меня позвала и рассказала. Велела молчать, чтобы дедушке ни слова. Вот так и жили. Перед смертью мама просила сохранить письмо. Сказала, может, когда-нибудь понадобится.
— Оно у тебя?
Саша покачала головой.
— На выселке. Помнишь, за вещами приезжали? Я тогда тайник проверила. Письмо на месте было, только взять его не решилась. Потом все откладывала. Думала, заберу, когда на пасеку вернусь. Теперь вот приехали к маме, и…
Она не договорила, взяла платок и вытерла слезу.
— Заберем сегодня, — сказал я. — Все равно собирались выселок проверить.
— Да. Думаю, пришло время.
Перед уходом Саша коснулась креста ладонью и тихо сказала:
— Я не одна теперь, мама. Ты не беспокойся, у меня теперь своя семья.
Я отвернулся, будто поправлял лопату. Саша подошла сама, взяла меня под руку, и мы пошли к воротам.
У саней она развязала узелок, достала сверток постных блинов и отдала Елизавете Филипповне, которой мы помогали расчищать могилы.
— Помяните матушку мою.
Та перекрестилась и приняла блины. Саша помогла ей укрыть ноги полостью, после чего забралась в наши розвальни.
К Семену Петровичу ехать нужно было за станицу. Его, как старовера похоронили отдельно, на холмике возле молодой березки. Я помнил дорогу еще с тех дней, когда мы с Меренским помогали Апанасу Михалычу делать домовину.
Я быстро протоптал Саше тропку к могиле и взялся за лопату.
Она сняла с березовой ветки комок снега, нависший над крестом.
— Он же и зимой без дела не сидел, — сказала Саша. — Пчел проверит, в доме управится и за дерево берется. То рамки чинит, то новые делает. Я с одного конца стола, он с другого. Начну ножом торопиться, сразу по рукам: «Не полено тешешь, погоди». Потом сам покажет. Стружку велел в короб собирать, на растопку.
Она улыбнулась, вспоминая.
— Сердитый был. Зато всему-то меня выучил. Без него я бы и вовсе пропала.
Мы помолились, Саша проверила, как держится крест, и двинулась к саням.
К выселку добрались около полудня. На открытых местах уже пригревало, но в лесу снегу еще было полным-полно.
Из трубы дедова дома тянулся дым. Во дворе под навесом стояли сани изыскателей, возле сарая лежали измерительные жерди. Лошадь жевала сено.
Я привязал кобылу, закинул винтовку за спину и пошел за Сашей.
В горнице было жарко и душно. За столом сидели оба рабочих. На полу стояли грязные миски, возле печи валялся мокрый валенок. Один при нашем появлении поднялся, другой только повернул голову.
Пьяны, и порядком.
— Петр Сергеевич где? — спросила Саша.
— С проводником ушел, — ответил поднявшийся. — По промерам своим. Скоро будут.
Саша отодвинула носком сапога пустую миску и прошла к печи. Возле щепы лежала расколотая рамка от улья. Жена подняла ее, повернула к свету.
— Это из сарая взяли?
Рабочий пожал плечами.
— На растопку. Сухая была.
— Дрова же под навесом есть.
— Сырые ваши дрова. Печь ими попробуй растопи.
Саша положила рамку на стол. Улыбки, с которой она вспоминала деда, уже не осталось.
— Дрова вы сами заготавливаете. Так и записано. Пасечное вам трогать запрещено. Где остальное, что из сарая принесли?
Сидевший откинулся к стене.
— Да что ты с этой рухлядью носишься? Дом пустой стоял, мы его всю зиму греем. Спасибо бы сказала.
— За постой ваша партия деньги платит. Дом, сарай и навес вам дали. Мои вещи в печь бросать не дозволяли.
Она взяла обломок и двинулась к двери. Я отступил, пропуская. Пусть сперва глянет, что они успели испортить.
Рабочий поднялся с лавки, покачнулся и загородил ей дорогу.
— Погоди, хозяйка. Начальство приедет, с ним и говори. Не бабе нам указывать.
— С дороги уйди.
Он засмеялся, ухватил Сашу за локоть и попытался отодвинуть в сторону.
Я шагнул ближе и приложил его открытой ладонью. Рабочего качнуло, он стукнулся плечом о косяк. Саша выдернула руку.
— Не замай! К жене моей руки не тяни!