Страница 17 из 76
— Вот и хорошо. Времени еще достаточно. А то объявим раньше срока, Громов наш нос задерет, — рассмеялся он.
— А знаешь что, Степан Анисимович…
Он подошел к тяжелому сейфу у стены.
— День сегодня все-таки хороший. Да и чин я как-никак выслужил.
Крестный прищурился.
— Чего ты там, атаман, удумал?
Овсянников достал из кармана связку ключей, выбрал самый большой, дважды повернул в замке и с усилием открыл дверцу. Из сейфа вынул округлую бутылку из темного стекла. Этикетка была яркая, буквы английские. Часть я разобрал, а часть нет.
— Вот, все для особого случая берег, — сказал Глеб Маркелович и поставил бутылку на стол.
— Так пост же, — напомнил Степан Анисимович.
— Знаю, что пост, — Овсянников лукаво усмехнулся, — но мы не ради пьянства, а исключительно для сугрева. Тайга зимой и весной капризная, сырость кости ломит. Нам это вроде лекарства по уставу положено. Сам Павел Федорович сегодня про порционную спрашивал. Здоровье казака на границе — дело государственное. Бог простит, день-то, как ни крути, особенный.
— Добре, Глеб Маркелович. — Крестный взял бутылку за горлышко и повернул к лампе.
— Ох ты ж… Что за зелье такое?
— Французский ликер это, Степан Анисимович. Из самых парижских подвалов.
— Да ну тебя?
— Приказчик в «Кунст и Альберс» так сказал, если не сбрехал.
Овсянников повернулся ко мне. Я понял без слов и принес из соседней комнаты два маленьких стаканчика. Поставил перед ними.
Глеб Маркелович посмотрел на посуду, потом на меня.
— А ты что это, Громов? Не желаешь, выходит, с чином меня поздравить?
— Так служба же, ваше благородие. Не положено.
Он повернулся к крестному.
— Ну, раз такое дело, придется у атамана разрешения спрашивать. Степан Анисимович, дозволите освободить Громова от службы на сегодня?
Крестный погладил усы.
— Я еще не атаман.
— Завтра уже станешь, поэтому привыкай.
— Тогда дозволяю, но только ненадолго. Чтобы это освобождение у него в самовольный отпуск не превратилось.
Овсянников махнул рукой.
— А я своим распоряжением подтверждаю. На сегодня от службы свободен, Громов. Вот видишь, никакого нарушения.
Я пошел за третьим стаканчиком, а когда вернулся, Овсянников кивнул на дверь.
— Прикрой. На ключ.
Глеб Маркелович снял сургуч и принялся вытаскивать пробку. Та долго не поддавалась, потом вышла с тихим хлопком.
В комнате запахло апельсином. Вспомнился рынок в Коломбо, где мы с дядей покупали кокосовые орехи.
Крестный втянул носом воздух.
— Лимонником каким пахнет, что ли?
— Это мандарины! — улыбнулся Овсянников и наклонил бутылку.
Из горлышка потекла густая синяя жидкость.
Я даже подался ближе. Цвет был такой, будто кусок летнего неба умудрились запихнуть в бутылку.
— Глеб Маркелович, — Степан Анисимович отодвинул свой стакан, — ты уверен, что оно питьевое?
— За такие деньги по-другому не может быть.
— А почему синее?
— Вот тут, Степан Анисимович, история целая о том написана.
Овсянников разлил понемногу и поставил бутылку на стол.
— Ну, за новый чин, — сказал крестный. — Чтобы служба шла как положено и казаков своих к женам в станицы целыми возвращал.
— Благодарствую.
Мы тихо чокнулись и выпили. Сначала я почувствовал сладость, потом горечь апельсиновой корки, а следом тепло прокатилось от горла вниз.
— Ну как оно? — спросил Овсянников.
— Сладкое.
— И все?
— Пока все.
Крестный покривился.
— Наша водка честнее, сразу знаешь, зачем пьешь.
— А ты погоди.
Глеб Маркелович снова разлил по чуть-чуть.
— Так чего оно синее-то, Глеб Маркелович?
— А вот слушай. Мне приказчик о том рассказывал. Испанцы, значит, везли кораблями сладкие мандарины на какие-то свои острова. Жара, сырость, трюмы тесные. Пока довезли, весь груз испортился.
— Хорошее начало, — крякнул крестный.
— Не перебивай. Плоды стали горькими, корка сморщилась. Испанцы плевались, выбросить все хотели.
— Ну а куда их еще⁈
— Да погоди, слушай! Рядом голландские матросы ошивались. Те корки подобрали, высушили и на чистом спирте настояли.
Крестный посмотрел на синеву в стакане.
— Значит, испанец добро выбросил, голландец подобрал, француз потом тебе продал?
— Почти так и выходит. Для красоты они еще выкрасили напиток в цвет тропического моря. А французы рецепт переняли.
Степан Анисимович покачал головой.
— Все понятно. Испанцы испортили мандарины, голландцы залили их спиртом, французы покрасили, а русский офицер за все это должен платить?
Я рассмеялся и почему-то не сразу смог остановиться. Вроде ничего особенного крестный не сказал, а меня разобрало.
Овсянников тоже засмеялся.
— Вот ты хохочешь, Андрюха, а бутылка мне почти в пять рублей встала.
Я перестал смеяться.
— Чего… Пять⁈
— Вот теперь вкус почувствовал?
Второй тост был за станицу.
Овсянников рассказывал про фон Глена, крестный спорил, сколько людей можно снять весной с дальних постов. Я слушал и примечал, что язык мой стал развязываться.
Это было опасное открытие. Я прикусил губу и отставил свой стаканчик. Разговоры про службу лучше оставить старшим, особенно сейчас.
Третий раз налили совсем немного.
— Тогда за молодых, — сказал крестный, — чтобы росли быстрее, чем мы стареем.
— Поддерживаю, — сказал Овсянников.
Я выпил, поставил стакан и понял, что, похоже, уже захмелел. Не так, чтобы потолок ездил или стол куда-то уходил. Все было на месте. Только когда захотел отодвинуться, ноги оказались слегка ватными.
Крестный допил свое и причмокнул.
— Нет. Все одно самогон забористее.
Прошло еще минут десять. Степан Анисимович поднялся, задержался возле стола и прислушался к себе.
— Хотя тихо идет, зараза. А забирает крепко.
— Я же говорил, — довольно ответил Глеб Маркелович.
В бутылке осталось больше половины. Овсянников закупорил ее и вернул в сейф.
— На сегодня будет. А то завтра один атаман на присягу не доедет, другой сотню прямо здесь собирать начнет.
Мы оделись и вышли. Овсянников застегнул полушубок только до середины и окликнул крестного:
— Степан.
Тот остановился. За весь день я впервые услышал, чтобы Глеб Маркелович назвал его так, просто по имени.
— Да, Глеб.