Цветы для ведьмы

Выбор. Часть 3

Рассвет пробивался сквозь щели тонким светом. В воздухе стояла холодная муть. Ольдрик сидел на корточках перед очагом, держал в руке кочергу и медленно водил золу из стороны в сторону. Очаг был холодным.

Ян сидел на полу, плотно прижавшись затылком и спиной к стене. Ночью сильно похолодало. Морозный воздух забирался под одежду, студил кожу. Спина затекла. Во рту пересохло, на языке лежал густой горький привкус желчи.

Герда сидела рядом, на самом краю деревянной лавки. Она не смыкала глаз. Каждый раз, когда Ян открывал свои, выходя из прерывистой дремоты, он видел её лицо. Она не смотрела на свет из окна, не перебирала сухие стебли трав в руках. Её алые зрачки были устремлены прямо на его лицо. Ян закрывал глаза, но кожей чувствовал этот тяжёлый взгляд.

— Пить будешь? — Герда разомкнула губы. Голос прозвучал ровно. — Всю ночь рвало ведь.

— Нет.

— Врёшь.

Глиняная кружка коснулась ладони Яна. Он сжал пальцы на ручке, поднёс ко рту и сделал большой глоток. Вода пахла сырой глиной и горьким отваром трав. Она смочила пересохшее горло, и боль в висках стала слабее.

— Спасибо.

Герда коротко кивнула и повернулась к щелям в ставнях.

Снаружи раздался хруст снега под подошвами сапог. Шаги остановились. В дверь трижды ударили кулаком. Ольдрик вздрогнул, пальцы разжались, и кочерга с лязгом упала.

— Открывай.

Голос Марека прозвучал сипло, но громко и твёрдо. Ольдрик подскочил к двери, сбросил засов и потянул створку на себя.

В корчму вошёл Марек. Кожа на его щеках и носу была красной от сильного холода. На ресницах и бровях блестел белый иней.

— Верхние схватятся к обеду, — Марек заговорил быстро, не переступая порог до конца. — Если ещё не продрали глаза после сытой ночи. Раздавать надо сейчас. Прямо сейчас.

Ярек спал, свернувшись калачиком прямо на холщовом мешке с зерном. Услышав голос, он резко сел. Лицо его отекло после бражки. Глаза покраснели. Ярек быстро заморгал.

— Раздавать? Уже? — он сжал края мешка пальцами.

— Уже, — Марек повернул голову и посмотрел на Ярека исподлобья. — Всем. Всё, что взяли — раздадим в руки.

— А волхвы? — Ольдрик поднял руки и вытер грязные, покрытые золой ладони о штаны. — Если узнают? Нам же..

— Нам и так конец, — Марек ударил кулаком по дверному косяку. — Нас за ворота выкинули, дорогу солью посыпали. Чего тебе теперь бояться?

Марек посмотрел на сидящего на полу Яна, затем перевёл взгляд на неподвижную Герду.

— Мы уже сдохли, — он понизил голос. — Только в землю ещё не легли. Сколько раз мне ещё это повторять?

В корчме снова повисла тишина. С улицы доносился только свист ветра и звук ледяной крошки, царапающей деревянные ставни.

Ян упёрся ладонями в пол, выпрямил ноги и встал. Прошёл к столу, на котором горой лежали холщовые мешки с рожью, туески с маслом, тяжёлые окорока вяленого мяса и круглые буханки чёрствого хлеба.

— Марек прав, — Ян произнёс громко и чётко. — Ждать нечего.

Он протянул руки, потянул за верёвку и развязал горловину ближайшего мешка. Опустил правую руку внутрь, зачерпнул полную горсть ржаных зёрен и поднял кисть над столом. Твёрдые сухие зёрна посыпались сквозь пальцы, с громким стуком ударяясь о столешницу.

— Берите, сколько спины унесут, — Марек коротко кивнул. Брови его слегка приподнялись от того, как быстро Ян подошёл к столу. — Идите по дворам. Кто сам дверь не откроет — несите прямо в избу. Стучите кулаками, пока не откроют.

Ярек встал с мешка, расправил складки на рубахе и туго затянул кожаный пояс на талии.

— А если.. не возьмут? — спросил он тихо, глядя в пол. — Побоятся, что отравлено или ведьмой заговорено? — он быстро скосил глаза на Герду и тут же отвёл взгляд.

— Значит, сами жевать будем у них на глазах, — Марек сжал зубы. — Чтоб видели — чистое.

Он подошёл к столу, нагнулся, обхватил руками тяжёлый мешок с мукой и рывком взвалил его на правое плечо. Под тяжестью тело его покачнулось влево. Левое колено подогнулось, но Марек напряг ногу и выпрямился.

— Таиша снаружи стоит, уже небось закоченела. Идём.

Они вышли из корчмы. Марек шагал первым, неся на плече мешок. Ярек тащил два берестяных туеска с топлёным маслом. Ольдрик прижимал к груди обеими руками два каравая. Ян крепко сжимал в правом кулаке горсть ржаных зёрен. Герда шла последней, бесшумно наступая на снег. Она аккуратно прикрыла за собой двери.

Нижний Яридин был пуст. Ни голосов, ни скрипа дверей, ни лая собак.

Деревянные ставни на окнах изб были закрыты. На порогах перед дверями лежали плотные полосы — зола, перемешанная с крупной белой солью — нелепая и бесполезная защита от Гнили.

Таиша стояла посреди заснеженной дороги. Шерстяная шаль сползла с головы, открыв покрасневшую от мороза шею.

— Надо звать, — сказала Таиша, когда Марек подошёл к ней. — Сами не выйдут.

Марек повёл правым плечом и сбросил тяжёлый мешок в рыхлый сугроб. Поднял руку и потёр затёкшую шею. Посмотрел на пустую улицу и заколоченные окна.

— Эй! — Марек набрал в грудь воздух и закричал. — Выходите!

Тишина не нарушилась. Ветер швырнул в лицо горсть колючей крупы.

— Ты их на убой, как свиней, зовёшь, что ли? — Таиша громко выдохнула и закатила глаза. Она повернулась лицом к избам, набрала полную грудь воздуха и закричала во всю силу: — Здесь чистое зерно! Мясо, масло! Берите, пока дают! Никто обратно не отберёт!

Марек сжал кулак, поднял руку и с размаху ударил по туго набитому боку мешка. Холщовая ткань не выдержала и с треском лопнула по шву. В воздух поднялось густое белое облако муки. Мучная пыль начала медленно оседать на грязный снег, покрывая его чистым белым слоем.

— Думаете, Верхние прокормят? — Марек кричал, поворачиваясь из стороны в сторону. — Думаете, вспомнят о нас, пока земля не оттает и пахать не придет время? Плевать им. Они в тепле, за высокими стенами. А мы здесь подыхаем.

Марек сделал глубокий вдох.

— А я подыхать не хочу. Я жить хочу. И вы захотите.

Дверь крайней избы медленно приоткрылась. На порог вышел старик. Спина согнута дугой, плечи впали. Он был худ, как скелет, обтянутый сухой кожей. В правой руке держал пустую глиняную плошку. Старик сощурил слезящиеся глаза, разглядывая Марека. Затем перевёл взгляд на порванный мешок и белую муку, рассыпанную по снегу.

— Мука? — спросил он. Голос напоминал шелест сухих листьев.

— Мука.