Цветы для ведьмы

Старый волхв с густой бородой издал низкий рык. Он поднял правый кулак и с размаху ударил им по столу. Глиняные миски подпрыгнули, похлебка выплеснулась на дерево.

— Прикуси язык, девка! — волхв повысил голос до крика. — Не тебе, отступнице, судить о делах общины!

— Какой общины?! — Таиша кричала в ответ. Вены на ее шее вздулись. — Я потому и ушла! Потому и видеть ваши сытые рожи не могу! Думала, хоть капля совести осталась, думала, поможете.. А вы тут жиром заплываете, пока ваши же соседи гниют заживо! Я сюда больше ни ногой, слышишь, бабка? Лучше сдохнуть там, в грязи, чем с вами за одним столом сидеть.

Агата медленно отставила кружку. Кожа на ее щеках покраснела.

— Ты, Таиша, дура малолетняя, — Агата говорила тихо, не разжимая челюстей. — С жиру бесишься. Горя ты настоящего не нюхала. Тепло тебе на печи было, сыто, вот и выросла блажная. Думаешь, легко это пальцем указывать, кому сегодня жить, а кому в землю лечь?

Агата подняла правую руку и обвела комнату указательным пальцем.

— Всех ртов не прокормить. Поняла? Если мешки развязать и раздать все тем, внизу, к весне все вместе ляжем. И они, и мы. Не хватит на всех. А так — сохраним тех, кто пахать может, кто строить умеет, кто детей здоровых рожает.

Она подалась вперед.

— Волхвы жертвуют, — процедила Агата. — Жертвуют малым, чтобы спасти целое. Слабые, больные, бесполезные. Они и так умрут, так пусть их смерть даст жизнь другим.

Ян почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Мы все одинаковые, — Ян произнес это громко, глядя Агате прямо в зрачки. — У всех кровь красная течет. И те, кто внизу, топорами махали не меньше ваших, пока мышцы крепкие были. Или они полезные только когда Лес не шепчет?

Агата запрокинула голову и расхохоталась. Звук выходил из ее горла толчками, похожий на собачий лай.

— Одинаковые? — Агата подняла руку и вытерла слезу, выступившую в уголке глаза. — Нет, Ян, не одинаковые. Люди — не трава в поле, под одну косу не стригутся.

Она прищурилась, осматривая лицо Яна, его порванную рубаху, грязные руки.

— То, что вашему роду пару раз дверь открывали, да дозволяли зад в нашей бане погреть, еще не значит ничего. Жалко было, да и ты вошкался с Таишей, как жук прилип, не отлипая.

Агата взяла нож и снова отрезала кусок мяса, отправив его в рот. Жевала она медленно, с наслаждением.

— Я знаю, ты там ногами перебираешь, стараешься, — сказала Агата, проглотив мясо. — Бегаешь по дворам, помогаешь. Только вот для тех, кто на вас и не смотрел никогда, пока сыт был. А мы смотрели. Ты пыль перекладываешь с места на место, а в голове думаешь, что всех спасаешь. И всегда так было.

Волхвы кивнули, поддакивая друг другу. Один из них взял свою ложку и опустил в миску.

— Смерть вам в затылок дышит, — зашипела Герда. Та, кто каждую ночь слышала его вой во сне по дому и родителям. — Захочется мне да все ваше зерно под полом в чернь оберну, и глазом не моргну.

— Пошла прочь, — Агата даже не повернула голову в ее сторону. — И не сверкай на меня своими красными зенками. Убирайся за порог, пока я парней с кольями не кликнула. Им все равно, ведьма ты или девка простая, кости ломаются у всех одинаково.

Агата перевела взгляд на Яна.

— Надеюсь, ты уши не забил, Ян. Услышал, что сказано было. — Агата оперлась локтями о стол, переплела толстые пальцы в замок. — С рассветом чтобы духу вашего здесь не было. В Лес ногами иди. И тогда, глядишь, и деревня вздохнет, и гниль сойдет. Дай Яридину жизнь.

Ян посмотрел на кусок вареного мяса, плавающий в жиру в его миске. Запах говядины теперь вызывал только тошноту. В горле встал ком. Он уперся ладонями в край стола и резко встал, выпрямив колени. Тяжелая лавка под ним поехала назад. Ножки громко заскрежетали по чистому полу, оставив глубокую царапину на дереве.

Волхв дернулся, его правая рука метнулась к кожаному поясу, где висел теперь снова нож. Ян не повернул к нему головы — лишь вытянул левую руку, схватил Герду за запястье и с силой потянул вверх. Ее кожа была горячей и липкой от крови. Герда встала и крепко сжала пальцы Яна. Он развернулся спиной к столу и быстро пошел к выходу.

Таиша резко оттолкнулась от стола. Табурет, на котором она сидела, так же с громким стуком упал на спинку.

— А ну стоять! — голос Агаты ударил в спину.

Старуха не встала. Лишь подняла правую руку и с размаху ударила раскрытой ладонью по деревянной столешнице.

— Куда пошла? — Агата повысила голос, ее губы вытянулись в тонкую линию. — Нагулялась, хватит. Внучка волхвы по грязи на коленях больше ползать не будет. Сядь на лавку.

Таиша остановилась на полпути к двери. Ее кулаки сжались. Она повернула голову через левое плечо, посмотрела на дверь, за ручку которой уже взялся Ян, затем перевела взгляд на бабку.

— Сядь, я сказала, — Агата понизила голос. — Разговор есть.

— Мертвые вы уже, — Ян навалился плечом на створку двери. Железные петли скрипнули. Морозный воздух ударил в лицо, заполнив легкие и вытеснив запах жареного мяса. — Гниль вас изнутри жрет, а вы и носом не ведете.

Агата шумно выдохнула воздух. Она подняла руки и поправила съехавший набок платок.

— Иди, Ян. Иди ногами своими с миром. Ты меня услышал.

Ян вышел за порог и с силой захлопнул за собой дверь. Та громко ударилась о косяк.

Он пошел по улице, широко шагая по укатанному снегу. Герда шла рядом. Ян слышал, как она быстро и тяжело дышит через рот.

— Столы от мяса ломятся, — Герда повернула голову, осматривая ровные срубы изб. — А твои люди землю грызут. Чего они.. молчат, Ян?

Ян не ответил. Лишь ускорил шаг, чтобы быстрее пройти это место.

— Чего терпят? — ведьма поравнялась с ним, заглядывая в лицо с птичьим любопытством. — Заборы непрям уж и высокие. Если бы твои встали, они бы и голос не подали. Снесли бы ворота, забрали свое. Почему не идут?

— Потому что не всегда было голодно, — голос Яна звучал глухо. Он смотрел прямо перед собой. — Бывают и сытые зимы, Герда. Ближе к Выбору эти, сытые, скидывают с телег то, что самим жрать тошно. Кости с остатками мяса, прелое зерно с жуками, обноски в дырах. И люди на колени падают, рады. Живут, детей строгают, надеются, что и следующая зима будет доброй.

Ян остановился.

Из-за угла высокого дома, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, вышел плотный мужчина. На нем был распахнутый толстый тулуп. Лицо красное, щеки тряслись при каждом шаге. В правой руке он держал за горлышко большую глиняную крынку. Левую руку прижимал к груди, удерживая большой ломоть свежего, белого хлеба с поджаристой коричневой корочкой.