Страница 36 из 76
Отражение (NSFW)
Шестнадцать лет — ничто для Леса. Деревья сбрасывали и снова отращивали листву, корни рушили каменистую землю, расползаясь вширь, звери рождались, пожирали друг друга, и ложились в почву, выделяя сок для мха. Круговорот был безупречен в своем равнодушии к чужой боли.
А для Герды время превратилось в тяжелую ношу, которая постоянно давила на грудь. Дни сменяли друг друга, но она этого не замечала: и весенняя слякоть, и осенние заморозки пахли для нее одинаково — разрытой землей. Ее тело двигалось по привычке. Когда Лес вокруг шумел ветром в кронах, Герда сидела на жесткой деревянной лавке, уставившись в одну точку на стене, пока глаза не начинали слезиться от сухости.
Поначалу она часто спотыкалась на ровном месте, голова кружилась, а в ушах стоял постоянный гул. Шелест листьев, под который она раньше так легко засыпала, теперь казался ей царапающим звуком, от которого сводило шею, а голубые огоньки, вспыхивающие в чаще, вызывали лишь дурноту в животе.
Жизнь Герды сжалась до двух мест.
Первое — дом Ярилы, где в щелях между бревнами застрял въедливый запах сушеного чабреца и старой овчины.
Второе — сырая пещера в скале. Поход туда был ритуалом, нарушить который Герда не могла.
В пещере всегда было холоднее, чем снаружи, не важно какой был бы месяц, а уход за коконами состоял из одних и тех же заученных до боли движений. Герда брала пучок жесткой травы и медленно смахивала пыль с каждого кокона. Сверху вниз. От середины к краям.
Затем она проверяла, целы ли нити. Пальцы скользили по липкой поверхности, и каждый раз руки дергались — на ощупь паутина слишком сильно напоминала натянутую холодную кожу. Ее губы сухо смыкались и размыкались, проговаривая одни и те же слова:
«Доброе утро. Я здесь. Все хорошо».
Иногда, сидя за столом в пустом доме, Герда переставала слушаться собственного тела. Ее кисти начинали мелко и часто трястись, и эта противная дрожь зарождалась где-то под лопатками и спускалась по рукам до самых кончиков пальцев.
В то же время ей начинал мерещиться запах. Не дым и не травы, а сладковатый, тяжелый дух мертвечины. Герда часто вскакивала, опрокидывая табурет, бросалась к печи, хватала горсти холодной золы и начинала с силой тереть руки. Терла их, пока кожа не становилась красной. Пока на коже не выступали бордовые капли. Терла и терла, пытаясь стереть запах крови, который рождался лишь в ее голове.
Громкий треск полена в огне или крик птицы за окном заставлял ее плечи резко подниматься к ушам, а тело — сжиматься в комок и вжиматься в ближайшую стену.
В первые месяцы она пыталась хоть как-то вернуть чувство, что сестра рядом — плотно оборачивала вокруг своих плеч колючую шаль Ярилы, стараясь запахнуться так туго, чтобы это было похоже на объятия. Подолгу водила пальцами по деревянным мискам на столе, нащупывая зарубки, которые оставила сестра, пытаясь через знакомые вещи ухватиться за прошлое.
Однажды, перебирая старый ящик на полке, ее пальцы наткнулись на плотный сверток. Он был туго перетянут шершавой веревкой — запах полыни здесь был особенно сильным. Герда развязала узел и веревка упала на стол. Развернув сверток, она увидела старую бумагу.
Дыхание Герды сбилось. Угловатые, резкие буквы, сильный нажим пера, прорывавший бумагу там, где стояли точки, смазанные края слов. Так Ярила писала, когда торопилась. Но когда Герда вчиталась в смысл написанного, ее пальцы сами собой разжались. Бумага упала на деревянный стол. Кожу на шее стянуло от внезапного холодного пота.
Это были не записи о том, как собирать лечебные травы или как распустить цветок. Слова шаг за шагом рассказывали, как связать мертвую плоть и живую кровь, сколько нужно глины, насколько она должна быть теплой и как правильно делать надрезы.
Герда вспомнила тепло от очага на своей коже и голос сестры, переходящий на шепот, когда та рассказывала истории на ночь. Тогда от них кололо в затылке. Теперь же все эти истории лежали перед ней, четкие и понятные. Страшные.
Она засунула сверток обратно, на самое дно ящика, плотно закрыв крышку. Пообещала себе, что выбросит его, разорвет и сожжет. Но дни складывались в недели, а недели в месяцы. Герда начала забывать, как звучал голос Ярилы, забывать, какими теплыми были ее ладони. Острая боль в груди превратилась в постоянное, тянущее чувство пустоты.
Все рухнуло в одну ночь. Герда тогда сидела на полу, обхватив колени руками и раскачивалась взад-вперед — это едва ли помогало справиться с нарастающим страхом, но она гулко цеплялась за эти успокаивающие движения вновь и вновь. Огонь давно погас и углы комнаты тонули в темноте. Из-за усталости Герде казалось, что тени шевелятся и тянутся к ней, готовые вот-вот наброситься на нее.
«Помоги..».
Герда резко и с силой прижала ладони к ушам, раскачиваясь быстрее.
— Нет, нет, тебя нет, — шептала она пересохшими губами.
Но шепот в голове не смолкал. Воздуха стало не хватать. Герда делала частые, короткие вдохи, но грудь все равно давило валуном. У нее был выбор: остаться на полу и тихо сойти с ума или начать что-то делать.
Она подошла к ящику, достала узкий железный нож юноши — рукоять легла в ладонь и сталь обожгла кожу холодом. Второй рукой она схватила кусок старого плаща сестры, на котором все еще держался слабый запах мха.
Затем вышла наружу. Ноги двигались сами по себе, переступая по глубокому снегу. Она шла к одинокой Иве.
Дойдя до нужного места, ноги Герды не выдержали, и она упала коленями в сугроб. Снег под ней начал таять, пропитывая подол платья водой, но она этого не замечала. Челюсти были сжаты, а в висках стучала кровь, гулко вторя:
«Помоги. Помоги мне. Верни меня».
Острие ударило в землю. Удар отскочил в рукоять, сильно ударил по запястьям и отдался болью в локтях. Земля не поддавалась. Герда навалилась грудью на нож, используя весь вес своего тощего тела. Послышался хруст промерзшей грязи.
— Прости меня, — выдохнула она. Изо рта вырвалось облачко белого пара и тут же растаяло. — Прошу, прости меня, сестра.
Она начала бить ножом. Поднимала руки и опускала, снова и снова, что есть силы давила нож в землю. Но тот лишь царапал камни и лед. Через несколько минут лезвие застряло в рыхлости, и она отбросила нож в сторону. В ход пошли голые руки. Она вгоняла пальцы, подцепляла куски земли и отбрасывала их назад. Под ногти забилась грязь, затем они начали ломаться с треском — кожа на подушечках содралась до мяса. Кровь смешивалась со снегом, но из-за холода Герда почти не чувствовала боли.