Страница 93 из 135
Глава 29. Последний свет жизни
Боль становится моим единственным спутником.
Я лежу на кровати в хижине Лизоглота, и каждый вдох — это битва. Воздух входит в легкие словно осколки стекла, режет горло, разрывает изнутри. Черные вены уже не ползут по моему телу — они пульсируют, живут собственной жизнью, словно живые организмы, пожирающие меня изнутри. Ночь сливается с днем в один бесконечный кошмар.
Мартовский Заяц приходит с отварами — зеленые, черные, какие-то фиолетовые жидкости, которые пахнут травами. Его маленькие лапки дрожат, когда он накладывает новые повязки на мою руку, на шею, на грудь. Каждое прикосновение причиняет боль, но я не кричу. Просто лежу и смотрю в потолок, прислушиваясь к его нервному дыханию.
— Это поможет, — повторяет он, словно пытаясь убедить не только меня, но и себя. — Это обязательно поможет.
Но я вижу в его глазах правду. Вижу, как его уши опускаются, как его очки запотевают от слез, которые он пытается скрыть. Ничего не помогает. Яд Королевы Пик слишком силен, слишком древний, голодный.
Лизоглот приходит вечером с чашей, полной какого-то отвара. Его слепые белесые глаза направлены на меня, но я чувствую, что он видит больше, чем кто-либо другой. Видит мою смерть, приближающуюся с каждым часом.
— Пей, — приказывает он, и его голос звучит как голос существа, которое видело смерть слишком много раз.
Я пью. Жидкость горькая, почти ядовитая на вкус, но я не возражаю. Что еще может быть хуже? Я уже умираю. Уже чувствую, как жизнь медленно, но верно покидает мое тело.
Ночь становится кошмаром.
Я мечусь в бреду, наблюдая вещи, которых нет. Вижу маму, которая стоит в углу комнаты и смотрит на меня с печалью. Отца, который пытается что-то сказать, но его слова теряются в шуме моих тяжелых вдохов. Алекса, который плачет, прижимая меня к своей груди.
— Не уходи, — шепчет он. — Пожалуйста, не уходи.
Я пытаюсь ответить, пытаюсь сказать, что люблю его, что мне так жаль, что оставляю его одного. Но голоса нет. Только хрип, только боль, только ощущение, что мое тело уже не мое.
Шляпник сидит рядом со мной всю ночь. Его маленькая лапка не отпускает мою, его бусинки-глаза следят за каждым моим движением, вдохом. Он что-то говорит, но я не слышу слов. Слышу только звук его голоса, который умоляет не теряться в забвении.
Утро приходит слишком поздно. Кажется, что ночь длилась вечность.
Я открываю глаза и сразу же понимаю, что это конец. Черные вены уже не только на руках — они ползут по груди, по шее, по лицу. Когда касаюсь щеки, чувствую, как черная слизь выступает из-под кожи, как она медленно, но верно поглощает меня. Соня прыгает на кровать, и я вижу, как её маленькое тело начинает трясти. Её черные глазки расширяются, и из них начинают катиться слезы. Маленькая лапка касается моего лица, и я чувствую, как она дрожит. Кто-то постоянно расхаживает по комнате. Это раздражает.
— Нет, — шепчет Соня, и её голос звучит как крик раненого животного. — Нет, нет, нет! Он не успеет! Хаос не успеет!
Её слова как ледяная вода, льющаяся на мою голову. Я знаю, что она права. Чувствую это каждой клеточкой своего тела. Смерть уже здесь, уже дышит мне в лицо, уже готовится забрать. Мартовский Заяц издает звук, похожий на вопль. Его очки падают на пол, и я вижу его огромные черные глаза, полные отчаяния. Он прыгает вверх и вниз, уже по-настоящему вопя.
— Этого не может быть! — кричит он. — Этого не может быть! Мы должны его найти! Мы должны...
Но Шляпник молча подходит ко мне. Его силуэт был мутным на расстоянии и теперь, когда вижу его ближе, понимаю, кто именно расхаживал по комнате. Его лицо выглядит так, словно он только что принял какое-то очень важное решение. Он смотрит на Мартовского Зайца и Соню, Лизоглота, который замер, стоя в углу и в его голубых глазах горит решимость.
— Останьтесь здесь, — оглашает он как приговор. — Останьтесь здесь и не следуйте за нами.
Мартовский Заяц пытается возразить, но Шляпник уже берет меня на руки. Его ладони холодные, но сильные. Я чувствую, как мое тело поднимается, как мир начинает вращаться. Я пытаюсь что-то сказать, но голоса нет. Только боль, только ощущение, что я становлюсь все легче и легче, словно мое тело начинает испаряться.
Шляпник несет меня вверх по лестнице. Ступени скрипят под его ногами, и я слышу, как позади нас раздаются рыдания Сони и отчаянные крики Мартовского Зайца. Но мы не останавливаемся. Шляпник просто идет вперед, вверх, все выше и выше. Поднимаемся на самый верхний этаж хижины. Здесь находится большой зал, сделанный из черного дерева. На стенах вырезана черная лоза, которая выглядит так, словно живая, словно вот-вот начнет извиваться. Но самое главное — потолок.
Потолок полукруглый, и в нем вырезаны окна. Сквозь них просачивается свет пасмурного неба. Серый, но все равно это свет. Настоящий, а не магический или искусственный. Я смотрю вверх, и мой разум на мгновение отвлекается от боли. Небо. Настоящее небо. Я вижу облака, вижу, как они медленно движутся, вижу птиц, которые летят вдалеке.
Шляпник опускает меня на деревянный низкий стол в центре этого зала и доски приятно охлаждают спину. Руки Шляпника ненадолго задерживаются на моих плечах, и я чувствую, как его пальцы дрожат.
— Элис, — говорит он, и мужской голос падает до низких нот. — Мне нужно рассказать тебе историю. Историю, которую я никогда никому не рассказывал.
Я смотрю на него, разум начинает медленно возвращаться к реальности. Боль все еще здесь, все еще ранит сильнее ножа, но я слушаю. Слушаю его голос, который звучит так приятно.
— Когда-то в наш мир пришла не одна девушка, — говорит Шляпник гораздо мягче, чем когда-либо. — Пришли две. Одну звали Элис. Другую — Софи.
Мое сердце делает резкий скачок. Софи. Её имя на устах Шляпника звучит как магия, как нечто сокровенное.
— Они были лучшими подругами, — продолжает Шляпник, и я вижу, как его глаза становятся влажными. — Они были неразлучны. Но в нашем мире они оказались разделены. Софи попала в ловушку Королевы Пик, а Элис... Элис была спасена Хаосом. Он вытащил её из этого мира, вернул в собственный, где она могла жить.
Слезы начинают катиться по моим щекам. Я понимаю, что Шляпник рассказывает мне о прошлом, о том, что было так давно и это нельзя изменить.
— Хаос никогда не забывал про Софи, — говорит Шляпник, и его голос дрожит. — Он помнил её каждый день, каждый час, каждую минуту, ведь мы не смогли... ее спасти. Просто я запретил ему говорить о ней.