Вершитель хаоса

Глава 22. Корона, которая помнит

Мы входим в торжественный зал под звуки музыки, и на мгновение мне кажется, что дворец Пик умеет притворяться лучше любого живого существа.

Он снова облачен в торжество и блеск. До боли прекрасен. Сводчатые потолки теряются где-то высоко в сиянии черных хрустальных люстр. В их гранях дрожат сотни огней — не теплых, не домашних, а холодных, как звезды над зимним кладбищем. Зеркальный пол отполирован так, что отражает не только лица гостей, но и их тени, вытянутые, тонкие, будто у каждого здесь есть второе тело, более честное, чем первое.

Столы ломятся от угощений. Пироги с глянцевой белой глазурью, фрукты, блестят ярче драгоценных камней, фужеры с вином, в которых отражаются перевернутые лица гостей. Из серебряных фонтанов льется шоколад, рядом возвышаются башни пирожных, украшенные крошечными пикированными флажками.

Акробаты подбрасывают друг друга в воздух, взлетают под потолок, переворачиваются, ловко приземляются на ладони товарищей. Их костюмы усыпаны блестками, и они смеются так звонко, будто смех тоже можно отточить до остроты оружия. Шуты бегают между гостями, жонглируют ножами и картами, падают на колени перед дамами в платьях цвета червей, кланяются господам в зеленых кафтанах треф, звенят бубенцами перед стражниками в ромбовидных масках.

Гости одеты как масти карт. Черви — в алом, сияющем. Бубны — в золотом и янтарном, с острыми углами на воротниках и манжетах. Трефы — в зеленом и черном, с узорами, похожими на ползучие стебли. Пики — в черном бархате, серебре, черном шелке, в масках с хищными носами и тонкими улыбками на устах.

И среди всех них я иду в черном платье, а Принц Пик в черном бархате, словно под стать. Он держит мою руку так бережно, будто я не пленница, не добыча, не фигура на доске, а драгоценность, которую он сам выбрал и теперь представляет миру. Его пальцы прохладные. Слишком уверенные. Он не ведет меня — направляет, и от этого в каждом новом шаге все больше проявляется чужая воля.

Я заставляю себя идти ровнее. Не показывать, что сердце бьется так, будто пытается сбежать из груди.

— Дыши, милая Элис, — тихо говорит Принц, даже не поворачивая головы. — Ты выглядишь так, словно собираешься объявить войну всему миру.

— Возможно, я просто не люблю праздники, — отвечаю я.

Он улыбается краем губ.

— Нет. Ты не любишь ловушки. А каждый праздник в этом дворце – почти всегда самая страшная ловушка.

Я смотрю на него, но Принц уже ведет меня дальше, к возвышению, где на троне сидит Королева Пик.

Она неподвижна, как статуя, которой разрешили дышать. Черное платье расползается по ступеням у трона, словно разлитые чернила. Высокий воротник обрамляет ее лицо, темное и совершенное, как черный фарфор. На губах — темная помада, на пальцах — массивные кольца, острые, похожие на когти. Ее бледный взгляд касается меня. Сначала лица. Потом шеи. Затем очередь доходит до платья. Я невольно напрягаюсь, ожидая насмешки, холодного слова, которое может разрезать на части перед всем залом.

Но Королева чуть склоняет голову и улыбается. Легко, едва заметно. От этого мне становится страшнее, чем если бы она рассердилась.

— Черный тебе идет, Элис, — произносит она, и ее голос разливается вокруг, как дым. — Не каждая смертная умеет носить

наш

цвет, и не потеряться в нем как блеклое пятно. Ты удивляешь меня.

Я делаю реверанс. Получается хорошо, достаточно правильно, чтобы не оскорбить правительницу.

— Благодарю, Ваше Величество.

Принц рядом склоняется изящнее, чем любой человек.

Не человек вовсе

.

— Я говорил, матушка, что она будет прекрасна.

— Ты всегда говоришь то, во что хочешь верить сам, — отвечает Королева, не глядя на него. Ее глаза остаются на мне. — Но сегодня я склонна согласиться.

Я не знаю, как реагировать на похвалу от существа, которое может приказать отрубить мне голову с той же интонацией, с какой просит подать вино.

— Вы обещали мне свободу, — говорю я тише, чем хотела, но слова все равно падают между нами тяжело. — Вы обещали, что если я пройду испытание

— И я держу слово, — перебивает она мягко.

Слишком мягко. Я поднимаю взгляд. Королева улыбается шире.

— Сегодня твое испытание — мой сын.

Мир замирает. Нет, музыка не прекращается. Шуты продолжают кривляться. Акробатка под потолком делает сальто и разбрасывает искры конфетти из рукавов. Кто-то смеется. Звенит бокал. Скрипят каблуки танцующих, скользя по зеркальному полу.

Но во мне все становится неподвижным. Во рту пересыхает.

— Ваш сын? — повторяю я.

— Ты слышала меня.

Я чувствую, как рука Принца на моей ладони сжимается чуть сильнее. Не больно. Почти ласково. Но это прикосновение вдруг кажется пленом.

— Вы сказали, что дадите мне шанс уйти, — произношу я. — Вы обещали не держать меня здесь.

— Я и не держу, — говорит Королева. — Я лишь смотрю, куда ты сама пойдешь, когда перед тобой откроются двери.

Ее слова похожи на шелк, намотанный на горло, чтобы в нужный момент начать им душить. Я понимаю. Не сразу. Но понимаю. Она не собирается просто сломать Хаоса. Ей мало его воли, боли, падения. Ей нужна не только его капитуляция. Ей нужно доказательство, что все, к чему он прикасается, можно забрать. Перекрасить. Поставить рядом со своим троном. Меня. Не как пленницу. Как трофей. Как живое свидетельство того, что даже властителя хаоса можно лишить самого дорогого.

Сердце сжимается от этой мысли. Я не хочу быть чьим-то доказательством. Ни его. Ни ее. Ни, тем более, Принца.

— Танцуйте, — повелевает Королева, и в этом слове нет приказа, но весь зал его слышит. — Пусть праздник начнется по-настоящему.

Принц поворачивается ко мне. Его лицо сияет вежливым удовольствием. Глаза светлые, глубокие, обрамленные длинными ресницами, смотрят на меня с таким вниманием, будто кроме меня в этом зале не существует ни одного существа. Уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы улыбка казалась искренней. На щеке появляется еле заметная ямочка. Он прекрасен — и прекрасно знает об этом.

— Позволишь? — спрашивает он.