Вершитель хаоса

Джеймс хмыкает, но не настаивает. Он понимает, что я не готова рассказывать. Может быть, никогда не буду готова. Мы едем в молчании, и я смотрю на огни города, которые мелькают за окном. Каждый огонь — это чья-то жизнь. Чья-то история. Чей-то мир, который продолжает вращаться, не зная о том, что где-то рядом существует другой мир, где живут чудовища и волшебники, где время течет иначе, где люди могут умереть, просто коснувшись двери.

— Мне нужно позвонить, — говорю я вдруг. — Моему брату. Он должен знать, что я в порядке.

Джеймс кивает и протягивает мне свой телефон. Я беру его дрожащей рукой и набираю номер Алекса. Мои пальцы скользят по экрану, плохо подчиняясь. Телефон гудит один раз, второй... Я чувствую, как сердце начинает биться быстрее.

— Элис?! — его голос раздается в трубке, и я чуть не кричу от облегчения. — О боже, Элис! Где ты?! Я уже готов был звонить в полицию! Что произошло?!

Слезы начинают катиться по моим щекам. Я слышу в его голосе панику, страх, любовь. Мой брат. Его голос настоящий!

— Алекс, слушай меня внимательно, — говорю я, стараясь звучать спокойнее, чем все на самом деле обстоит. — Я в такси. Мы едем в больницу. Не звони в полицию. Пожалуйста.

— Что?! Больница?! Элис, что произошло?! Ты в порядке?! — Он начинает паниковать еще больше.

— Я объясню все завтра, — говорю я, и голос ломается. — Пожалуйста, просто приезжай в больницу завтра. Я все расскажу. Ничего серьезного, просто...

Я не могу закончить фразу. Слезы текут по щекам, и я кусаю губу, пытаясь сдержать рыдание.

— Что этот псих с тобой сделал?! — кричит Алекс. — Элис, ответь мне!

— Ничего серьезного, — повторяю я, и это звучит как ложь даже для меня. Потому что это ложь. Со мной произошло все самое серьезное, что только может произойти с человеком. Я потеряла себя, нашла себя, полюбила и потеряла все это. — Просто приезжай завтра. Пожалуйста. Адрес я отправлю чуть позже смс. Наверняка они и сами сообщат

Я кладу трубку, не дождавшись его ответа. Сил просто больше нет. Лишь надеюсь на то, что брат проявит сдержанность и не поедет меня искать ночью. Смотрю на экран телефона и вижу дату, время: седьмое октября, десять часов. Когда я вышла из концертного зала, было шесть. Всего несколько часов изменили все в моей жизни навсегда? Это вызывает внутри еще больший спазм боли. Поэтому, просто отдаю телефон обратно.

Джеймс смотрит на меня в зеркало, и я вижу, что он хочет спросить еще что-то. Потом всё-таки говорит:

— Кстати, ты была в парике? Твои волосы... они были темные, когда я вез тебя в переулок. Очень темные. Почти черные. Почти не узнал. Одежда, волосы

Я поднимаю руку к своим волосам и беру прядь, рассматривая ее. Даже в свете мелькающих за окном фонарей я вижу, что они стали гораздо светлее. Пшеничного цвета. Как в детстве. Тогда мама еще была жива и удивлялась, как быстро я меняюсь. Вспоминаю, как она смеялась и говорила: «Элис, ты меняешься каждый день! Вчера ты была одна, а сегодня совсем другая!» Вспоминаю, как она касалась моих волос, как они блестели в солнечном свете, когда она меня расчесывала у зеркала, помогая разобраться с непослушными кудрями. Помню, как целовала меня в макушку и говорила, что я ее самая красивая дочь.

Позже я начала краситься, пытаясь казаться старше А еще позже родители погибли и мне было совсем не до смен имиджа.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит как голос чужого человека. — Парик. Я не хотела, чтобы позже кто-то из этого клуба узнал меня.

Джеймс кивает, но я вижу, что он не совсем верит. Он смотрит на мои волосы в зеркале, и я знаю, что он видит то же, что и я. Что-то невозможное. Что-то, что не поддается логичному объяснению. Но он не спрашивает. Даже не задает вопросов про некий клуб. Просто едет дальше, и я благодарна ему за это.

Мы подъезжаем к больнице, и Джеймс паркуется у входа. Свет фар отражается от стеклянных дверей, ослепляет, и я закрываю глаза. Когда открываю их, вижу, что Джеймс уже вышел из машины и открывает дверь со стороны пассажира. Он протягивает мне руку, и я беру ее, позволяя себе быть слабой хотя бы в этот момент.

Мы входим в больницу, и сразу же на нас обращают внимание. Медсестра, сидящая на посту, видит мою разорванную одежду, кровь, раны, и ее лицо становится серьезным. Она быстро подходит к нам, и я слышу, как она говорит что-то в рацию. Джеймс рассказывает ей, где он меня нашел, и медсестра кивает, записывая информацию.

Меня кладут на кушетку и катят ее куда-то по коридорам, тело начинает расслабляться. Я в безопасности. Я в своем мире. Я жива. Но чувствую себя так, словно оставила часть себя там, в той темноте. Каждый вдох отзывается болью не только в животе, но и в груди, там, где располагается сердце. Над головой мелькают квадратные светодиодные лампы, напоминая о куполе в доме тысячи дверей. Я смотрю на свои руки, на кровь, которая уже начала подсыхать, и понимаю, что никогда не смогу забыть. Никогда не смогу вернуться к той жизни, которая была до этого. Потому что я уже не та Элис, которая вошла в кроличью нору. Я совсем другая. И эта новая Элис носит в себе целый мир, который никто никогда не поймет. Они не смогут поверить или понять. И я знаю, что должна молчать, чтобы меня не упекли в психушку.

Врач входит в операционную, в которую меня привозят. Медсестра помогает переместиться на операционный стол, ставит капельницу, заметно нервничая и я начинаю рассказывать ему ложь, когда он спрашивает о ранах, как их получила, говорю, как меня зовут и о брате, который является единственным родственником. Потом рассказываю о том, что меня опоили, что я ничего не помню. Ложь, которая спасает меня от последствий, но убивает изнутри. Потому что правда слишком велика, слишком невероятна.

Потом понимаю, что на меня обрушивается спокойствие, перед глазами плывет, слышу голоса медперсонала, которого становится больше. И тьма. Спокойная баюкающая тьма медленно накрывает с головой.