Вершитель хаоса

Я сглатываю. Вот он — момент. Тот самый, о котором я думала все это время. Я должна встать, взять сумку. И бежать. Но вместо этого еще несколько мгновений смотрю на него. На ровно поднимающуюся грудь. На темные ресницы, отбрасывающие тонкие тени на скулы. На линию рта, сейчас лишенную привычной насмешки.

«Поговори с ним», — шепчет что-то внутри. Я сжимаю зубы. Нет.

Если я разбужу его, то больше не смогу выйти. Он посмотрит на меня так, будто уже принадлежу его миру, а я снова начну искать слова, оправдания, смысл. А смысл прост: меня держат взаперти. Я спускаю ноги с кровати.

Пол холодит ступни, и этот холод отрезвляет лучше пощечины. Я двигаюсь медленно, беззвучно, не глядя на Хаоса дольше необходимого. Каждый шаг кажется предательством — и это злит меня так сильно, что идти становится легче.

У края кровати я опускаюсь на колени.

Матрас приподнимается с тихим шелестом ткани. Задерживаю дыхание и смотрю выше, на Хаоса. Он все еще спит. Я тянусь под матрас и нащупываю сумку. Грубая ткань касается пальцев. Вытаскиваю ее осторожно, сантиметр за сантиметром, словно из-под матраса может вырваться не вещь, а чей-то крик. Сумка оказывается у меня на коленях. Я быстро проверяю содержимое: кинжал, завернутый в ткань. Моя драгоценность в этом ужасном мире.

На подносе у окна еще осталось немного еды. Снова бросаю взгляд на Хаоса. Он не двигается. Уже смелее подхожу к подносу, беру пару ломтей хлеба, яблоко, кусок сыра. Пальцы действуют быстрее мыслей. Я складываю все в сумку, затягиваю ремешок, перекидываю через плечо. Вес провизии почти смешной, но для меня и это может стать спасением, свободой. Или смертью. Понимаю, что разницы почти нет. Готова ко всему.

Подхожу к двери. Берусь за нее и медленно поворачиваю. Ручка холодная. Слишком холодная — как металл на морозе. Не поддается. Конечно не поддается. Он бы не оставил дверь незапертой

Я закрываю глаза на долю секунды. Раздражение поднимается к горлу горячим комом. Глупо было надеяться. Дверь открылась для него, не для меня. Это место слушается только его, его магию, поддается приказам. Для меня оно остается клеткой.

Поворачиваю ручку еще раз — сильнее. Бесполезно. Внутри все проваливается от разочарования. Все мои попытку могут стать бесполезными? И тут меня посещает мысль. Дикая, нелепая, почти смешная. Но я уже видела достаточно невозможного, чтобы не смеяться над нелепыми идеями. Медленно опускаю сумку на пол, раскрываю ее и достаю кинжал. Лезвие тускло блестит в полумраке. Оно кажется обычным, но пальцы вспоминают, те символы, украшающие рукоять и лезвие. Я смотрю на дверь. Потом на Хаоса. Он спит. Прижимаю лезвие к деревянной поверхности у замка и провожу вниз.

Сначала ничего. Только тонкий царапающий звук. Успеваю расстроится и посмеяться над собой. Но потом дверь вздрагивает.

Я отдергиваю руку, но поздно: по месту пореза расползается свет. Синий — резкий, холодный. Тьма — густая, как чернила. Они переплетаются, вспыхивают, бегут по древесине тонкими жилами. Дверь мерцает, словно сделана не из дерева, а из ночного неба, разбитого трещинами. Я замираю, прижимая кинжал к груди. Свет гаснет. В комнате снова тихо. Слишком тихо. Я осторожно тянусь к ручке. Она поворачивается легко и дверь открывается.

Я едва не подпрыгиваю на месте, сдерживая визг. Воздух вырывается из меня коротким, бесшумным толчком. Хватаюсь за косяк, чтобы не потерять равновесие.

Открылась.

Она открылась!

За порогом темнеет лестничная площадка, знакомая и чужая одновременно. Я поднимаю сумку, крепче сжимаю кинжал и уже делаю шаг наружу, когда что-то тянет меня назад.

Не магия. Хуже. Я оборачиваюсь, поверхностно дыша. Хаос спит. Мирно, глубоко. Так, будто впервые за долгое время позволил себе упасть, не выставив вокруг шипы. Его грудь медленно поднимается и опускается. На лице нет жесткости. Нет тени тревоги. Нет той пугающей уверенности, с которой он обычно говорит.

Я знала, что все между нами не может длиться долго. Но все равно надеялась, что сможем продлить момент, найти выход.

Такие истории не живут долго. В них слишком много боли, власти, мы слишком разные существа для тех, которые могут продолжить путь вместе. Но я не думала, что конец окажется таким болезненным. Таким тихим. Без крика, без последней ссоры, без слов, которые можно носить с собой как проклятие или оправдание.

Он просто спит. А я ухожу. Горло сжимается. Я злюсь на себя за слабость, так сильно, что ногти впиваются в ладони. Боль помогает. Отворачиваюсь резче, чем нужно, будто могу отсечь взглядом все, что тянется следом.

Нет.

Я не останусь из жалости. Не останусь из благодарности. Из-за того, что влюблена в этого невозможного мужчину как полная дура. Просто беру себя в руки и выхожу. Дверь за моей спиной остается приоткрытой, и мне приходится заставить себя не оглянуться снова. Я спускаю дыхание вниз, в живот, как учила себя в моменты страха, и делаю первый шаг.

Снаружи меня встречает первый этаж. Как и тогда. Пространство простирается вверх невозможной бездной. Лестницы, пролеты — все тянется ввысь, теряясь в сумраке. Этажи нависают один над другим кругами, множатся, повторяются, будто это место не построено, а взращено из чьего-то бредового сна. Только тусклый свет бра, висящих на стенах, немного разбавляет эту мрачную обстановку. Двери — они разные. Красные желтые, серые и многие из них вовсе словно не из дерева. Но это больше не удивляет. Теперь я не та, что раньше. Я знаю, как идти и как действовать. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Я вспоминаю из записей в книгах, которые прочла в комнате знаний о том, что есть двери, которые нельзя даже трогать: слишком гладкие, без тени под порогом; те, что дышат; те, у которых ручки теплые, как кожа. Помню узоры, означающие опасность. Помню, что некоторые стены любят слушать, и возле них нельзя произносить ничего важного.

Сжимаю кинжал в руке крепче. Он кажется единственной настоящей вещью в этом месте. И иду. Сначала быстро, почти бегом, пока страх еще подталкивает в спину. Потом медленнее. Преодоление расстояния требует сил, дыхания, ноги начинают гудеть, плечо ноет от ремня сумки, хотя весит она совсем не много. Я считаю этажи, пока не сбиваюсь. Потом считаю двери. Потом шаги между поворотами.

Время здесь ведет себя странно, но где-то далеко свет меняется. Сумрак становится гуще, тени вытягиваются длиннее. Свет в бесконечной веренице бра начинает тускнеть. Значит, приближается вечер. Или то, что это место выдает за вечер.

Я поднимаюсь все выше. Один пролет. Второй. Десятый. Двадцатый. Сотый?