Мальчик из Ямы: Выпускной

Тотализатор Дэйва тем временем выплачивал выигрыши. Я, оказывается, шел шестьдесят на сорок, и те, кто поставил на меня, получили немного, а те, кто на Краса, потеряли, и Дэйв вел расчеты с честностью швейцарского банка, вычеркивая ставки из журнала печатными буквами. Сообщил он мне это не без сочувствия: «На тебя мало заработали. Ты предсказуемый оказался. Сам виноват. Надо было хоть один экзамен завалить для интриги». Я пообещал в следующей жизни завалить один специально, для повышения коэффициента, и Дэйв серьезно кивнул, будто принял это к сведению как деловое предложение.

Копия рекомендации лежала у меня в планшете с делами еще с практики, по совету Мери: в кармане мнется, в планшете работает. А оригинал с практики лежал в канцелярии и должен был лечь на стол тому, кто оформляет назначение. Все три составляющие сходились к одной точке, к кабинету, где сидит человек, оформляющий распределение. Я представлял его себе доброжелательным занудой, вроде чиновника из 2–14: посмотрит рапорт, сверит с листом, увидит первую строку и рекомендацию, кивнет и оформит. Что там оформлять, когда все сходится. Первая строка выбирает первой, «Меридиан» в пакете, рекомендация приобщена. Арифметика чистая, как в хорошей ведомости. Я эту арифметику пересчитал не раз и всякий раз получал один ответ: «Меридиан» мой. Осталась подпись кадровика, формальность.

Кубрик на предвыпускной неделе жил предотъездным. Каждый по-своему готовился к разлету. Марк уже знал, куда идет: он свою траекторию просчитал год назад и распределялся по плану, на аналитическую линию, «вариант Б, вероятность оправдалась». Он был доволен собой, как бывает доволен человек, чей прогноз сбылся до третьего знака, и подкалывал меня, что я, с моей первой строкой, все равно иду в неизвестность, а он, с середины листа, в точно рассчитанное будущее. Романтик ты, Форк, говорил он не без превосходства, а романтики статистически живут ярче и короче. Я не спорил: в его словах была правда, просто я эту правду выбрал давно и пересматривать не собирался.

Дэйв шел на свою луну, вернее, не на свою, а на астероидный город, куда его распределяли механиком: он про это место говорил с восторгом, «там двести комбайнов и ни одного, кто их слышит», и было видно, что он там будет счастлив, среди железа, которое некому чинить, кроме него. Мери молчала про свое распределение, как молчала про все, но по тому, как спокойно она смотрела на нашу возню с рапортами и пакетами, было ясно: у нее все решено, и решено не здесь, а там, в ее «Орионе», по каналам, которых мы не видим. Я смотрел на троих своих и понимал, что через неделю этой коробки не станет, что мы разлетимся по галактике, и что вот эти четыре койки, четыре года бывшие центром моего мира, скоро станут воспоминанием. Грустно было. Но грусть эту я держал в узде тем же способом, что и все: работой. Работы перед выпуском хватало.

Все шло к выпуску. Ровно, светло, по расписанию. Лист вывешен, я первый. Рапорт подан, «Меридиан» в пакете. Рекомендация в деле. Форма подогнана. Обещание матери в силе. Я стоял на вершине четырех лет и смотрел вниз, на пройденный путь, и путь был хорош, и вершина была честно взята, и впереди лежал спуск на белые палубы, к координатам, которых еще нет.

Я прожил эту неделю светло, как обещал в начале главы. Взял весь свет, что давали, до последнего луча. И правильно сделал, потому что свет кончился ровно на вечерней поверке предпоследнего дня.

Мы стояли в строю, вечерняя поверка, дежурный зачитывал завтрашний распорядок, все буднично. И у меня в кармане, тихо, коротко, тренькнул планшет. Входящее. Я не стал доставать в строю, устав не велит, дождался команды «разойдись» и прочитал уже в коридоре.

Служебный бланк. Кадровая часть.

«Лейтенанту запаса Форку Р. Г. Явиться. Кадровая часть, кабинет такой-то. Завтра, девять ноль-ноль. По вопросу распределения».

Я прочитал бланк дважды. Обычный бланк, казенный, без интонаций, без вероятностей, не то что тот, из аналитического отдела. Вызов в кадровую по вопросу распределения, что может быть естественнее для человека, подавшего рапорт: пригласили оформить, уточнить, подписать. Все логично.

И все-таки я прочитал его дважды, а потом третий раз, и на третий раз меня зацепило то, что зацепляет меня в документах всегда: не то, что написано, а то, чего нет.

Подписи не было.

Внизу бланка, там, где положено стоять фамилии и должности того, кто вызывает, стоял только номер кабинета. Ни фамилии. Ни должности. Ни «начальник такой-то». Номер кабинета, и все. Меня вызывала не персона. Меня вызывала комната.

Я стоял в коридоре с этим бланком, и светлая неделя кончилась во мне за одну секунду, тихо, без всякого перехода, как гаснет лампа: только что горела, и вот темно. Потому что я, читатель документов, знал одну вещь про бумаги без подписи. Бумагу подписывает тот, кто берет на себя ответственность за написанное. Когда бумага без подписи, ответственность не берет никто, а не берут ее в одном случае: когда за бумагой стоит не человек, а правило. Правила не подписывают. Правила просто действуют.

Меня вызывала не персона. Меня вызывал регламент.

Я стоял с бланком и уговаривал сторожа улечься. Логика говорила: не выдумывай. Бланки кадровой части часто без подписи, это конвейер, вызвали оформить назначение, все идет по плану, первая строка, рапорт, «Меридиан», завтра поставят печать и пойдешь на трап. Сторож слушал логику и не ложился. Сторож у меня старый, целинский, он логику уважает, но не всегда ей верит, потому что на Целине логика часто оказывалась той красивой ведомостью, под которой пряталась некрасивая правда. Сторож нюхал бланк и чуял то, что чуял я под словами: отсутствие подписи, номер кабинета вместо фамилии, и еще одно, помельче, но противное. Вызов был на завтра, на девять ноль-ноль. А церемония выпуска стояла послезавтра. То есть меня звали в кадровую по вопросу распределения ЗА ДЕНЬ до выпуска, впритык, в последний рабочий момент, когда изменить уже почти ничего нельзя, но объявить еще можно. Так не назначают на мечту. Так сообщают решение, которое хотят сообщить поздно, чтобы не было времени спорить.

И где-то на дальней полке, в темноте, куда я не заглядывал всю сессию, слово «поручители» встало в полный рост, и рядом с ним встало приложение на двести страниц, недочитанное на тридцатой, и обе эти вещи, молчавшие три недели, посмотрели на меня из темноты полки очень внимательно.

Завтра, девять ноль-ноль. По вопросу распределения. Кабинет без подписи.