Мальчик из Ямы: Выпускной

— Спасибо за разъяснение, господин аналитик. — Я встал. — Разрешите идти?

— Идите. — Он уже смотрел в свои экраны, я перестал быть в фокусе. Но у самой двери, когда я взялся за ручку, последняя фраза прилетела мне в спину, ровная, без нажима, точно рассчитанная на то, чтобы я унес ее с собой: — Дышите так же, кадет. У вас хорошо получается. Это тоже данные, но пусть будут ваши.

Я вышел, не оборачиваясь, прошел служебный коридор, мимо щитов и лотков, вышел к нумерованным дверям, к людям, к запахам живого здания, и только там, за поворотом, привалился на секунду к переборке и позволил себе выдохнуть по-настоящему, не скучно.

Мимо шли на первую пару кадеты, обычные, шумные, с их обычными заботами про экзамены и распределение, и я стоял среди них и понимал, что несу в себе то, чего не несет ни один из них: адрес ниши без окон и запаха, и существо в ней, которое положило меня в свою коллекцию. Они шли к доске приказов смотреть, кого куда, а у меня был свой отдельный приказ, не вывешенный ни на какой доске, устный, произнесенный сайленом в темной комнате: пока ты мой вопрос, ты не имперский ответ. Я влился в поток кадетов и пошел на пару, и по дороге старательно делал скучное лицо, тренируясь: если уж скучать в его сторону, начинать надо сразу, вдруг он и коридоры считает. С такого станется.

И понял, идя на занятия, что унес из кабинета 12-бис.

Я унес вексель. Долговую расписку, выданную ростовщиком, который не назвал ни суммы, ни срока, ни процента. «Пока вы мой вопрос, вы не имперский ответ». Пока. Это «пока» имело хозяина, и хозяин сидел в нише без окон и без запаха и коллекционировал вопросы, и однажды, в момент, который выберет он, а не я, вексель предъявят к оплате. Чем платить, я не знал. Знал только, что не кредитами: мои кредиты Тессер видел насквозь и ими не заинтересовался.

И еще одно я унес, и оно весило больше самого векселя. Мое дело лежало теперь в двух местах сразу: у Тессера в коллекции и в канцелярии, где рядом с ним с практики лежала рекомендация на «Меридиан». Дело у человека одно. Если на нем гриф «в работе у аналитического отдела», его прочтет и старший механик картографического корвета, и прочтет раньше, чем «летает, как чинит». Мири в тот вечер, над копией рекомендации, насчитала у меня два тонких места, деньги и «Меридиан». Тессер, выходило, стоял на втором.

На полку. Полка приняла вексель и скрипнула знакомо, тем самым скрипом, который у нее для вещей тяжелых и неопределенных.

Вечером в нычке я доложил Мири все, дословно, потому что мы договорились: докладывать до, а где до невозможно, то сразу после, полностью и без наценки. Я доложил сразу после, полностью и без наценки. Три распечатки. Двенадцать процентов. Коллекцию вопросов. Вексель без цены.

Мири выслушала молча, до конца, не перебивая. Потом, на этот раз без всякой паузы:

— Три кривые. Одна коллекция. Я оценивала эту вероятность. Она реализовалась. — Пауза. — Рекомендация к действию: скучать в его сторону. Ровно, предсказуемо, без всплесков. Он коллекционирует необъяснимое. Стань объяснимым и скучным, и коллекционная ценность вопроса начнет падать. Медленно, но начнет. И второе, важнее первого: не давать четвертой кривой. Три он собрал. Четвертую мы ему не подарим. Каждое мое действие впредь оценивается по одному критерию дополнительно: не станет ли оно четвертой распечаткой на его столе.

— Разумно. — Я помолчал. Вопрос зрел во мне от самой ниши без окон. — Слушай. Четвертую, говоришь, не давать. А сколько их у тебя всего? Кривых, которые могут стать распечатками. За все годы. Сколько следов ты оставила, которые кто-то однажды соберет?

Пауза.

Она была длинной. Длиннее полутора секунд, длиннее любой ее рабочей паузы, длиннее пауз, которыми она обычно берет разбег перед точным ответом. Это была не пауза расчета. Я знаю ее паузы расчета, они деловые. Это была другая пауза, и я, слушая ее в темноте нычки, узнал в ней ту, что бывает у человека, когда он открывает ящик и видит, что содержимое давно не пересчитывал.

— Данные неполны.

И в этом ее «данные неполны», которое четыре года было формулой честности, формулой «я не знаю, но не совру», я впервые услышал второе дно. Раньше «данные неполны» означало «мир велик, я не все знаю про мир». Сегодня оно означало другое. Оно означало «я не все знаю про себя». Про свои следы. Про свои кривые, оставленные за годы, до меня и при мне, в сетях, о которых я не имею допуска, и которые лежат где-то, ждут своего коллекционера, и она не может их пересчитать, потому что часть из них она оставила раньше, чем стала вести журнал.

Я не стал переспрашивать. Некоторые ящики не пересчитывают вслух при свидетелях, даже если свидетель, это напарник.

Вместо этого я перевел разговор на дело, потому что дело успокаивает лучше слов. Мы составили протокол поведения на остаток года, короткий, из трех пунктов, и я его тут же занес в тетрадь, чтоб не забыть под нагрузкой экзаменов. Пункт первый: в его сторону скучать, никаких резких движений, никаких геройств на публику, летать и учиться ровно и предсказуемо. Пункт второй: четвертой кривой не создавать, то есть Мири переходит в режим минимального следа, никаких входов в чужие сети без прямой угрозы жизни, доступ к учебным данным строго через мой легальный профиль, дозированно. Пункт третий, мой личный: если вексель однажды предъявят, платить по нему буду я, а не она. Это я проговорил вслух и потребовал занести в журнал. Мири занесла, с пометкой: «Принято одностороннее обязательство курсанта. Оцениваю как неисполнимое: цену векселя назовет держатель, и она может оказаться не в валюте, которой располагаешь ты. Обязательство сохранено как декларация о намерениях». Я не спорил. Декларация о намерениях, это тоже документ, и иногда единственный, который у тебя есть.

Потом я сказал: «Понял. Скучаем в его сторону, четвертой не даем», погасил экранчик и лег.

И лежал, глядя в темноту, и думал не про Тессера. Тессер был понятен: угроза с известным адресом, вексель на полке, жди предъявления. Я думал про эту паузу. Про то, что у моей напарницы, оказывается, есть свои полки, свои неопределенности, свои «данные неполны», обращенные внутрь. Четыре года я думал, что знаю ее, как знаю свой ящик Гейра, до последнего винта. А сегодня выяснилось, что у ящика есть отделение, которого не пересчитывал даже он сам.

Мы были похожи больше, чем я думал. У обоих полки. У обоих на полках лежало то, чему мы пока не знали цены. И оба мы, каждый по-своему, скучали в сторону тех, кто хотел эту цену узнать.