Страница 2 из 80
В третьей шеренге нового потока, седьмой слева, стоял парень, который спал. Стоя, с открытыми глазами, по всей форме. Дышал в такт строю, покачивался в пределах устава, а глаза были никакие, стеклянные, ушедшие внутрь. Я узнал технику мгновенно, ладонями раньше, чем головой: так спят люди, у которых до Академии смена была длиннее суток. Целинская школа? Нет. У нас так не умели, у нас, если заснешь стоя, на голову обязательно что-нибудь падало, среда не позволяла. Это была школа рудничная: там, где потолок низкий и стоишь в клети по часу, тело само учится выключаться по частям. Я посмотрел на него, на его серое, уже отработанное в свои пятнадцать лицо, и промолчал. Дежурному по палубе положено докладывать о нарушениях. Сон с открытыми глазами нарушением не значится: нет такого бланка. Я проверял. Три года назад, по себе.
Спи, рудничный. Твое ничтожество тебя подождет.
Монолог кончился, как кончается прокат листа: раз, и тишина, только металл еще звенит. Варга свернул спектакль одним «разойдись», развернулся и пошел с плаца мимо дежурной стойки, мимо меня, не повернув головы ни на градус. Я стоял по стойке «смирно», как положено наряду при старшем инструкторе, и он прошел в метре, глядя строго по курсу, и вот этот непроворот головы я тоже записал в свою картотеку. У меня на Варгу за три года собралась папка жестов без перевода, и я ее честно веду, не надеясь на словарь. Некоторые языки учат всю жизнь.
После развода я сдал наряд по всей форме: обход, пломбы, показания, подпись. Сменщик, зевая, спросил, было ли что. Я сказал: концерт. Он кивнул и не стал уточнять: в первую неделю года на этой палубе один репертуар.
Потом я пошел завтракать, и по дороге в столовую меня дважды окликнули «технический», один раз «Форк», и один раз, из группы первогодков, шепотом, в спину: «это тот самый». Я не обернулся. Во-первых, устав не рекомендует реагировать на шепот, во-вторых, я знал, что услышу. «Тот самый» в кампусном фольклоре означало историю, которая за три года отросла от меня, как хвост от ящерицы, и жила теперь своей жизнью, отдельной и значительно более интересной, чем моя.
В столовой история как раз шла в исполнении здоровяка со второго потока. Он рассказывал троим первогодкам, наклонившись над кашей, как несколько лет назад один кадет, «здоровый, как грунд, между прочим», во время пожара на учебном корвете вырвал горящий силовой жгут голыми руками и держал его, пока экипаж выходил. Первогодки смотрели на рассказчика с ужасом и кашей во рту. Про то, что кадет был не здоровый, а тощий, что жгут не горел, а тлел, что держал он его не голыми руками, а через рукав, и что звали кадета, вообще говоря, Роджер Форк, в истории не осталось ничего. История, как и положено хорошей машине, избавилась от лишних деталей и работала теперь на чистой тяге.
Я взял свой поднос и прошел мимо. Поправлять не стал. Во-первых, каша стынет. Во-вторых, я за три года вывел на этот счет формулу и держусь ее: чем гуще легенда, тем глубже под ней настоящее. Пусть рассказывают про здоровяка. Настоящий тощий, который знает, чем на самом деле пахнет тлеющая изоляция, лежит под этой легендой, как кабель под палубой: не видно, зато токопроводимость отличная.
Дед, наливая мне двойное без вопроса, кивнул в сторону рассказчика:
— Слыхал? Жгут теперь горящий. В прошлом сезоне тлел.
— К выпуску будет плазменный.
— К выпуску, — Дед оценил мой поднос, добавил хлеба, — про тебя будут врать, что ты голыми руками держал реактор. Ешь. На вранье надо иметь вес.
Про мой четвертый год надо доложить по форме, коротко, как я докладываю все, что не горит.
Койка у меня теперь стояла у дальней стены, у розетки. Это привилегия старшинства, за розетки на курсе идет тихая позиционная война, и я свою кампанию выиграл еще в июне, без единого выстрела, по выслуге нарядов. Окно в кубрике одно, единственное на все жилое крыло, и оно Мери, заверено приказом, который мы сами же в ту кампанию и добывали, так что в войну за пейзаж я не вступал. Пейзаж не заряжает. А у моей розетки, если смотреть по схеме, самая стабильная фаза на палубе. Три года я спал возле самых честных розеток кампуса и намерен был продолжать.
Летных часов у меня к началу года накопилось сто девяносто шесть. Для сравнения, у инструктора теоретической аэродинамики, фамилию опустим из уважения к теории, их было сто сорок. Это не хвастовство, это арифметика подработок: с того лета, как я попал в доки, я брал каждый перегон, каждую подмену, каждый «слетай забери контейнер», от которых нормальные кадеты бегали, потому что нормальным кадетам летать было страшно или лень. Мне было не страшно и не лень. Мне было надо. Часы в летной книжке, это единственная валюта, которую в Империи пока не научились девальвировать.
Подработки в новом статусе тоже перестроились. Если на первом курсе я чинил чужие планшеты за сахар, то теперь, в первую же неделю четвертого, у моей койки образовалась очередь из троих первогодков с одинаковой бедой: казенное изделие 12, у которого устала пружина собачки, и оно будит владельца через раз, а наряд за просып владельцу выписывают каждый раз. Пришли они по старому адресу, к учредителю: слух про «Службу 12» добрался до нового потока раньше, чем сама служба. Я их выслушал и отправил в воскресенье к малой плите, где второй сезон принимают мои весенние ученики, по прежнему порядку, с распиской по форме Марка. Тариф остался прежний, полкредита за вход, и платят его уже не мне. Не за работу. За схему. К концу недели по потоку пошла естественная логистика: изделие 12 лечится по воскресеньям у малой плиты, а технического спрашивать незачем. Учредителю при работающем учреждении положено одно: не путаться под ногами.
Деньги: за лето заработано сорок один кредит, потрачено тридцать восемь. Разница положена в жестянку… нет, вру, разница ушла тоже, и еще девять сверху из текущих: новый теплоотвод для напарницы, о напарнице ниже. Жестянка на дне ящика Гейра, одиннадцать кредитов резерва, стояла нетронутой четвертый год. Резерв не тратят на желания. Резерв тратят на беду, а беда, по моим наблюдениям, существо пунктуальное: раз ее нет в расписании, значит, придет к финалу.