Страница 13 из 80
Глава 4 Кубрик 4.0
Кубрик четыреста двенадцать, палуба С, к четвертому году превратился в то, во что превращается любое железо, которое долго и правильно эксплуатируют: в систему с устоявшимися режимами. Посторонний, зайдя к нам, увидел бы четыре койки, четыре рундука и уставную пустоту. Свой видел несущие конструкции. Расписание жизни над койкой Марка, дополняемое, как летопись. Фотографию комбайна с приложенной к нему семьей над койкой Дэйва. Чистый лист в рамке над моей. И заправленную по-походному четвертую койку, которая три недели стояла напоминанием, что система у нас неполной комплектации.
Про режимы надо рассказать, потому что без них не понять, что такое кубрик на четвертом году.
Режим первый: блины по воскресеньям. Институт, рожденный еще на втором курсе из ностальгии Дэйва и моей паяльной лампы, к четвертому году был легализован полностью: Дэйв официально числился при столовой «внештатным помощником по оборудованию», имел от Деда допуск к малой плите и по воскресеньям, после ужина, когда кухня уже спит, выдавал на кубрик стопку блинов, толстых, аграрных, из теста, замешанного по рецепту его матери с поправкой на казенную муку. Поправку Дэйв вычислял два года. Ел эти блины весь наш конец коридора, потому что запах блинов, это единственная вещь, которая распространяется по кампусу быстрее слухов.
К блинам прилагалось кино, режим уже этажный. С прошлой зимы по воскресеньям, последние два часа до отбоя, в холле у лестницы крутили голофильмы на моем старом визоре, подключенном к сервисному гнезду терминала. На четвертом курсе я обнаружил, что прихожу туда зрителем. Дежурный с повязкой за лето сменился, а табурет его остался в первом ряду: новый дежурный принял его вместе с повязкой и никого на него не сажал. Стопку чипов за лето пополнил кто-то снизу, половина опять без начала, и когда визор заикался, звали уже не меня: этаж выучился стучать по нему в нужном месте сам. Я садился сзади, у стены, откуда видно затылки и отсвет на потолке. Учредителю при работающем учреждении положено одно, это я уже говорил.
Режим второй: комбайн. Кухонный комбайн столовой, ветеран конкордатской постройки, агрегат размером с торпедный аппарат и характером старого боцмана, я чинил ему подшипники и настроение три года подряд. А этим летом комбайн загорелся опять, тем же узлом привода, я его потушил, а чинил уже Дэйв. По своему конспекту, который вел за мной все эти годы: я чинил, а он записывал. Я простоял рядом всю субботу, руки в карманах, и это была самая трудная работа моего лета. Дед принял узел на слух, приложив половник к кожуху, и сказал мне: «Звук как при тебе». Сказал мне, а говорил про Дэйва: у Деда хвалят изделие, мастеру в лицо похвалы не положено. Звук как при тебе, это, чтобы вы понимали, высшая аттестация, которую выдает Дед. В первый же вечер года Дэйв пересказал эту историю всему нашему концу коридора, с гордостью, которую даже не пытался упаковать в скромность: «Сальник и муфта. Четыре часа», и я при свидетелях пожал ему лапу со всей официальностью. Ученик, который чинит, пока учитель держит руки в карманах, это не потеря заработка. Это закрытый наряд.
Режим третий: кубричная касса. Учреждена на втором курсе после того, как выяснилось, что четыре человека, скидывающиеся на общие расходники не по регламенту, а по настроению, порождают бухгалтерию, от которой у Марка дергался глаз. Теперь касса жила в жестяной коробке из-под ветоши, взносы шли по утвержденной таблице, расходы протоколировались, и раз в квартал проводилась ревизия, на которой Марк оглашал баланс с торжественностью имперского казначейства. Осенняя ревизия этого года заняла шесть минут и завершилась исторической резолюцией: «Остаток два кредита восемьдесят, расхождений ноль, третий год подряд». Дэйв поаплодировал. Я предложил выдать кассе знамя.
Режим четвертый: календарь Марка. Расписание жизни над его койкой, начатое на первом курсе с «выпуск с отличием» и «адъютантская школа», к четвертому году разрослось в документ, которому позавидовала бы плановая служба эскадры. И в сентябре, я упоминал, в нем появился новый раздел, внизу, мелким шрифтом. Теперь я его рассмотрел. Раздел назывался «Распределение: сценарии», и в нем стояло три строки. «Вариант А: штабная линия, вероятность 0,62». «Вариант Б: аналитическая служба флота, вероятность 0,31». «Вариант В: прочее, 0,07». Против каждого варианта, микроскопическими буквами, шли выкладки: какие экзамены тянут какой коэффициент, какая строка листа дает какую очередь. Марк готовился к распределению, как к варп-прыжку: по таблицам, заранее и без иллюзий.
— А седьмая сотая… — Я ткнул пальцем в микроскопическую строку. — «Прочее», это что?
— Это ты. — Марк не оторвался от конспекта и паузы не сделал. — В каждом выпуске, если верить статистике, бывает событие, которое модель не описывает, поэтому я закладываю под него сотую с первого курса. Она ни разу не подводила.
Я не нашелся, что ответить, и внес себя в реестр стихийных бедствий молча.
Режим пятый был мой, и кубрик его терпел, как терпят чужую примету: с уважением и без участия.
По воскресеньям, после блинов, я разбирал ящик и обслуживал имущество. Инструмент, тетрадь, значок, лист, моток синей изоленты. Моток отцовский, тот самый, и расходовать его я по-прежнему не расходовал: на скобе питбоя жил один-единственный виток, намотанный в четырнадцать лет, и раз в год я перематывал его заново, потому что лента старела, а место держала. Марк на втором курсе предложил заменить виток уставной лентой из ремфонда, черной, с допуском и сертификатом. Я попробовал. Уставная слезла через декаду. Отцовская держалась от перемотки до перемотки, год за годом.
— Статистически… — Марк внес что-то в свои таблицы. — … я обязан признать превосходство метода.
Из-под койки, где Дэйв возился с рундуком, донеслось:
— Метод простой. У нас в деревне так же: если держит, значит правильное.
А на третьей неделе четвертого года я сделал с питбоем то, что откладывал три года, и сделал потому, что впереди была практика, а в кабину учебного борта влезают боком.
Десять кило на ремне в кубрике никого не смущают: в кубрике ты сидишь. На перегонах в доках я возил их в кабине два года и терпел, но на практике садиться в кабину предстояло по нескольку раз за смену. Десять кило в кабине учебного борта, куда влезаешь боком, это уже не имущество, а вторая мысль на каждом движении, и мысль неудачная. Я взвесил вопрос дважды, один раз честно и один раз с надеждой, и оба раза вышло одинаково.