Страница 80 из 88
Глава 24
Даэн Рейн
Я мерил шагами уединённую комнату для медитаций в резиденции принцессы Изабель, чувствуя, как внутри закипает раздражение. В горле давно пересохло, и даже холодный чай не приносил облегчения. Я в очередной раз приложился к кубку, почти осушив его одним глотком, и раздражённо захлопнул костяной веер.
— Что это за шум? — процедил я, прислушиваясь к странным звукам, доносившимся откуда-то сверху.
Молодой евнух, замерший у дверей, испуганно склонил голову, пытаясь уловить малейший шорох.
— Отвечаю Вашему Высочеству.. кажется, это просто кошка во время гона. Завывает где-то на крыше.
— Раздражает, — я бросил кубок на стол. Моё терпение было на исходе. — Почему её до сих пор не привели? Я не намерен ждать здесь до скончания времён!
Только я собрался сорвать гнев на слугах, как тяжёлая дверь тихо отворилась. В комнату, пошатываясь от тяжести, скользнул мой верный человечек, таща за собой объёмный парчовый свёрток. Внутри явно угадывались очертания женского тела.
— Ваше Высочество, — выдохнул он, опуская ношу. — Вторая дочь семейства Валериус доставлена. Всё, как вы и желали.
Он осторожно переложил женщину на кушетку. Утирая пот со лба, евнух заискивающе зашептал: — Чтобы она не вздумала перечить Вашему Высочеству или, упаси боги, нанести вам вред, мы опоили её особым снадобьем. Она не пошевелит и пальцем. Только.. заклинаю вас, не увлекайтесь слишком долго. Если её хватятся раньше времени, в поместье поднимется шум, и всё может обернуться против нас.
— Знаю я, проваливай, — я нетерпеливо махнул рукой, прогоняя прислужников.
Когда за ними закрылась дверь, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь моим тяжёлым дыханием. Я облизнул пересохшие губы и подошёл к кушетке. С замиранием сердца я потянул за край одеяла, открывая лицо пленницы.
На мгновение моя рука замерла. Я всматривался в эти черты, и внутри шевельнулось странное сомнение. Неужели я, познавший сотни женщин, мог так ошибиться? Что-то в её облике казалось.. иным.
Впрочем, какая разница? Раз уж её доставили прямо в мои руки, было бы преступлением отказаться от такого подарка. Этот упрямый старик Дамиан Валериус слишком долго отказывался склониться передо мной, ещё и завёл опасную дружбу с другими принцами. Я давно мечтал проучить этого напыщенного генерала.
Сегодня я вдоволь позабавлюсь с его драгоценной дочерью. Сначала наслажусь младшей, а позже, когда придёт время, женюсь на старшей — Валерии. Весь род Валериусов будет ползать у моих ног.
Я расплылся в похотливой, предвкушающей улыбке. Пальцы, дрожащие от вожделения, потянулись к завязкам пояса. Настало время сорвать этот изысканный цветок.
* * *
Жрица Мирабель
Храм Благовонных Теней только в указах Императора значился местом тихих молитв и духовного очищения. На деле же те из нас, кто носил его прозрачные ризы, едва прикрывавшие плоть, знали правду: здесь очищали лишь кошельки аристократов от золота, а их души — от последних капель совести.
Я прислонилась к резной колонне у заднего входа, чувствуя кожей прохладу ночного камня. Рядом со мной Селеста — молоденькая глупышка, ещё не разучившаяся краснеть, — нервно теребила край своего шёлкового пояса.
— Мирабель, как думаешь, что тот калека задумал с девчонкой на складе? — прошептала она, испуганно косясь на запертую дверь.
Я лениво раскусила семечку и сплюнула шелуху на мрамор. Мой взгляд, когда-то сиявший верой, теперь был мёртв и холоден, как дно колодца.
— Мужчина одержим, — бросила я, и мой голос прозвучал тише ветра. — Это не любовь, Селеста. Это ненависть, которая переродилась в нечто уродливое. Если он не может заставить её сердце биться ради него, он решил выжечь в ней всё живое. Иначе зачем бы он зажёг на столе «Дыхание Ночи»?
Селеста побледнела. О «Дыхании Ночи» в нашем Храме слагали легенды — это была самая опасная пыльца, которую мы использовали в «Обители Желаний», чтобы привязывать к себе самых строптивых гостей.
— Но ведь это.. это же приговор, — пролепетала она.
— Именно, — я горько усмехнулась. — Коварство этого снадобья в том, что оно не убивает сразу. Тот, кто вдохнул его яд, обречён на три круга мучений. Приступы лихорадки будут возвращаться каждые десять дней, и с каждым разом пламя в крови будет становиться всё яростнее, пока разум не помутится окончательно. Только через месяц дурман развеется, но к тому времени репутация леди будет лежать в руинах, а её гордость — втоптана в грязь.
На мгновение в моей груди шевельнулось забытое чувство — жалость к той бедняжке, чья жизнь сейчас рушилась за этими стенами. Но я быстро подавила его.
— Все мужчины — чудовища, — произнесла я, глядя на равнодушную луну. — И этот Варкас Торн — лишь одно из них, и самое жалкое то, что он прячет свою злобу за маской обиженного судьбой.
Селеста хотела что-то возразить, но я пресекла её попытку взмахом руки.
— Нас это не касается. Мы — лишь тени в этом Храме, инструменты в руках сильных мира сего. Запри дверь и забудь её лицо. В Остерхольде выживают только те, кто умеет молчать, когда боги отворачиваются.
Я зевнула, спрятала ключ в складках платья и пошла по тёмному коридору. Мои шаги тонули в тишине храма, где за каждым углом прятался грех, прикрытый ароматом сандала.
* * *
Элара Валериус
Склад был тесным, душным, лишённым окон. Лишь маленькое железное оконце на высоте пяти метров пропускало жалкую струю свежего воздуха, но внутри всё равно стоял невыносимый, липкий зной.
На этот раз странное чувство в теле отличалось от лёгкого головокружения после банкета. Я чувствовала, как внутри меня разгорается настоящий костёр. Каллум Рейн, стоявший передо мной, двоился и расплывался. Я ощущала себя гибкой, лишённой костей лианой, которая отчаянно ищет опору, чтобы не рухнуть в бездну.
— Вейн.. — прошептала я.
Мой взгляд затуманился, уголки глаз окрасились манящим багрянцем, а дыхание стало прерывистым.
— Я чувствую.. со мной что-то не так..
Каллум крепко обхватил мою обмякшую талию, не давая соскользнуть вниз. Свободной рукой он небрежно разогнал в воздухе остатки дурманящего дыма. В полумраке склада его глаза вспыхнули холодным, пугающим блеском.
— Это потому, что госпожу опоили, — произнёс он.
Он усадил меня прямо, разглядывая моё пылающее лицо. Губы его тронула едва заметная, полная горькой иронии усмешка.
— Возбуждающие благовония.