Страница 42 из 60
Глава десятая
Pain the Universe, или о последствиях употребления веществ
Ар Густаве, сплюнув кровью, устало упал на колено. Его глаза обречённо обвели округу: всё… цвело. Странно, что не горело, а именно цвело, пестря буйством разнообразия и красок. Эта тварь, которая освоила новые трюки магии, стала просто неудержима.
Плющ, травы, деревья — словно бы в сюжете жуткой сказки все это ворвалось в Гелону. Корни на глазах пробивали фундаменты, цветы распускались на стенах, трупах, ещё живых людях… агония.
Насколько он был способен, Ар послал чудовищу взгляд, полный ненависти.
«Чудовище» оскалилось во все зубы и нахально произнесло:
— Что, Ар Густаве? Понял теперь,
растлевающий чужих матерей
, кто здесь
первый по сношению
?
О, да. Стеллинг. Стеллинг. СТЕЛЛИНГ! Играющий мускулами!
В дурацкой полосатой шутовской шапочке, с длиннющим носом… ростом под два с половиной метра, с широченными плечами, мощной мускулатурой (это были ШАРЫ), а также с маленькой головкой с золотыми волосами, которая на этом фоне смотрелась нелепо. И да — рожа у него была невероятно тупая.
И вот сейчас он, гнусно улыбаясь, наслаждаясь поражением противника, кривлялся прямо на поле боя.
— Я убью тебя, тварь… — прохрипел Густаве, сжимая клинок покрепче. — До последнего вздоха, до последнего…
— ХО-ХО-ХО! — полутварь сложила руки возле рта и манерно рассмеялась в сторону своим писклявым и утробным голосом. Странное сочетание, но именно так.
Затем стеллинг выпятил грудь вперёд, развёл руки в стороны, поиграл мышцами и пафосно произнёс:
— Кто с детства каждому знаком?
Невидимая толпа вокруг разразилась аплодисментами, свистом и визгом.
— Кто с добрым «пнём!» приходит в дом?
Шум стал сильнее. Густаве повертел головой в поисках источника.
— Кто неучёный ротозей, а одолел весь белый свет, а ну, скажите, как меня зовут?
Невидимые зрители вопили так, что у Густаве создалось чёткое впечатление, что их при этом порют розгами.
— Молчать, раввы! — сплюнул между тем Сильдориан в лицо врагу.
Полутварь расплылась в улыбке.
— Нет, — повернула голову в профиль, демонстрируя нечеловечески длинный нос. — БУРАТИНАТОР!
Ар зажмурился, но развидеть у него не получалось: гадёныш взорвался и заблестел кучей звёздочек, розовых сердечек, а толпа реветь начала так, что даже дракону должно было бы стать завидно.
«Буратинатор» встал на мыски и закрутился на месте.
— Патрон, вы как там? — внезапно произнёс он голосом Борлоха.
Ар наморщил лоб.
— Проснитесь же, ну!
И тут Густаве разомкнул глаза.
Видение оплетённого деревьями города, кучи мускулов, по странности оказавшихся стеллингом, и свист невидимой толпы исчезли. Над ним нависло взволнованное лицо Борлоха, освещённое огнём костра.
Ночь. Тишина. Мёртвая тишина.
И жуткая вонь.
Ар Густаве закашлялся. Лицо толстяка просветлело.
— Вашество! Вы пришли в себя! — и тут же добавил, словно бы между делом: — А то я, признаться честно… — спохватился, — с возвращением, Ар!
Густаве помолчал. Зажмурил глаза, слабо помотал головой, пытаясь изгнать из её недр странный (и страшный) сон. Что… что бы это могло значить?
Когда Густаве раскрыл глаза, Борлох уже вернулся к своему первоначальному занятию — он возился с котелком, в котором варил что-то, видимо, съестное.
Ароматное. Вкусное…Этот запах еды немыслимым чудом умудрился пробиться сквозь бушующее вокруг амбре.
К котелку постоянно тянулся осёл, крепко привязанный к дереву. Периодически он очень обиженно фырчал. Но не вопил. И как-то прихрамывал, что ли…
Свою кобылу Густаве обнаружил неподалёку, уже спящей, но не на привязи.
— Вашество… а… — подопечный снова покосился на него. — А как ваше… самочувствие?
Густаве прислушался к себе, прикрыв веки.
Болело всё. И болело жутко. Каждый укромный уголок, каждый маленький закуток… даже волосы в подмышках — и те словно бы предали владельца! Особенно болела правая рука — она была одним большим пульсирующим комком страданий.
По ощущениям — Ар чувствовал себя невероятно старой развалиной. Конечно, его возраст начинал сказываться… Но ведь он служит Тельпомешу! А дар долгой жизни, который тот щедро даёт своим воинам и священникам… двадцать пять лет ему уже — считай, глубокий старик.
— Насколько я плох, Борлох?
Вставать ужасно не хотелось. А уж попытаться выпутаться из той горы белья, в которую его завернули, точно младенца…
Борлох снова посмотрел на него. И тут же отвернулся, помешивая содержимое котелка.
— Ну… Ар…
Густаве просто физически ощутил опаску толстяка.
— Говори как есть.
Тот устало вздохнул и промолчал. Только отошёл к вещмешку и достал оттуда две глиняные глубокие миски. Разлил по ним похлёбку. Одну отложил одну в сторону, с другой подсел к нему.
— Как будто вас Ротх поджарил, вашество, — наконец вымолвил Борлох в нерешительности.
Ар поднял бровь.
— Ну, а потом он вас повалял, и скушал… после чего выплюнул обратно, затем искупал в реке…
Брови Густаве поднялись до высшей точки и сложились очень хмурым уголком.
Голос Борлоха звучал с лёгкой дрожью.
— … в общем, вашество, вам надо к жрецам. Дела ваши… не очень.
Тяжёлое молчание.
— Покажи, насколько.
Нехотя Борлох с почти что отческой нежностью достал руку Густаве из вороха тряпок; бережно, как дитя, он размотал их, точно бы чистил рухум-рухум, слой за слоем.
Наконец, показалась почерневшая пятерня.
Густаве уставился на неё. Она была не совсем обуглившаяся, но, однозначно, выглядела очень нехорошо, да и напоминала-то это скорее не ожог, а синяк… вернее, поджаренную руку, которую потом, для пущей убедительности, крепко-накрепко стукнули. Или наоборот. Ар медленно поднёс свою руку к носу, принюхался. В голову пришла идиотская мысль попробовать прожарку.
Как Ар припоминал — этой рукой он прикрыл глаза, когда рвануло. Также он её во что-то крепко вбил чисто на желании жить, в момент, когда уши уловили близкий шум реки…
Если Густаве и понимал хоть немного в везении, то сегодня выпал счастливый ррейх — очень сомнительная фортуна. Полутварь показала себя невероятно коварным противником. Откуда она только выхватила тот котелок с жидким разрушением? Призвала силу своего бога? Но почему он ничего не почувствовал? Одни загадки…
Однако тот сон…