Страница 80 из 81
Вокруг продолжался бой. Слева, далеко в стороне, грохотал «МГ» Седых. Очереди были длиннее прежних и шли с паузами, словно Михаил стрелял, отходил, снова ставил пулемёт и продолжал прикрывать товарищей. Автомат Зимина слышался ближе к дороге. Немецкие выстрелы перемещались вслед за ними, постепенно входя глубже в лес.
— Стой! — выдохнул Гаврилюк через двадцать метров. — Руки свело. Давай передохнём.
— Да мы тут быстрее передОхнем, чем отдохнём! — прошипел я, но все–таки решил остановиться — у меня тоже сводило руки — Панкратов весил чуть ли не полтора центнера, тащить его обмякшее тело было мучительно трудно.
Мы осторожно опустили Панкратова на мох. Я сразу прижал повязку, пытаясь остановить кровь. Она пробивалась между пальцами, тёплая, густая, ярко–алая. Я достал третий медпакет, последний, и намотал бинт поверх старых слоев.
— Надо идти дальше, — сказал я. — Они нас зажмут.
— Дай секунду, Володь, — тяжело произнёс Гаврилюк, растирая пальцы.
— Секунды у нас нет, Гриша.
Я наклонился ближе к Матвею, уловил слабое дыхание и снова подхватил его подмышки.
— Берём.
Мы подняли товарища. Теперь вес казался совершенно неподъёмным. Руки не слушались, пальцы скользили по влажной от крови ткани. Алые капли стекали на мох и папоротник, оставляя за нами заметный след. Но мы продолжали идти, все дальше углубляясь в лес. Я пятился, не видя, куда ставлю ноги. Несколько раз сапог попадал в рыхлую землю, колено подгибалось, и тело Матвея дёргалось в моих руках. К счастью, дальше ельник стал чуть пореже, и можно было двигаться свободнее — мы развернулись боком и теперь я хотя бы видел куда иду. Немцы нас, похоже, потеряли — пули перестали свистеть над головой.
Прошли метров сто и совершенно выбились из сил. Руки окончательно потеряли чувствительность. В глазах потемнело от напряжения. Каждый вдох обжигал грудь. На остатках силы воли затащили Панкратова на небольшую полянку. И упали рядом с ним, переводя дыхание. Слегка отдышавшись, я осмотрел повязку товарища и заметил, что пятно крови перестало расширяться. Это плохо. Значит, сердце слабело, давление падало.
Матвей не издавал ни звука. Грудь уже не поднималась, голова откинулась в сторону, рот оставался приоткрытым. Я убеждал себя, что он просто потерял сознание, что кровь удастся остановить, когда выберемся из–под огня, что на хуторе врачи смогут что–нибудь сделать. Но разум понимал, насколько это маловероятно.
Вдалеке снова загрохотал «МГ» Седых. Очередь была длинной, яростной, будто Михаил выпустил остаток ленты. После неё наступила пауза. Я ждал, что пулемёт заговорит вновь, но услышал только автоматы и винтовки.
— Седых замолчал, — заметил Гаврилюк, приподнимаясь и вслушиваясь.
— Может, меняет позицию. Не отвлекайся, Гриша, нам еще идти и идти. Передохнул? Тогда берёмся!
Мы снова подхватили Матвея, но успели сделать всего несколько шагов.
— Стой, — внезапно произнёс Гаврилюк.
— Нельзя стоять! — пробурчал я, делая новый шаг.
— Володя, стой.
В его голосе появилось что–то такое, что заставило меня остановиться. Григорий опустил ноги Панкратова на землю, нагнулся и посмотрел ему в лицо. Затем положил ладонь на грудь Матвея, задержал на несколько секунд и тяжело выдохнул.
— Володя, всё. Мы тащим мертвеца.
Я продолжал держать Панкратова под мышки.
— Не говори ерунды. Он без сознания.
— Он не дышит.
Я опустил Матвея, прижал пальцы к шее выше повязки, хотя понимал, что в этом месте искать пульс бессмысленно. Наклонился к его лицу, прислушался, положил ладонь на грудь. Ничего. Ни движения, ни слабого выдоха, ни едва заметного толчка сердца.
Гаврилюк стоял рядом, тяжело дыша, и не торопил меня.
— Крови. Много. Потерял, — чуть ли не по слогам выговорил я, отнимая липкую ладонь от груди товарища. — Повязка держала, пока он лежал. Как подняли, всё сдвинулось.
— Мы не могли его оставить там, — глухо произнёс Гаврилюк.
— Не могли, — я опустил глаза.
— Значит, сделали всё, что можно.
Я посмотрел на свои перепачканные кровью руки.
— Сделали недостаточно.
— Володя, больше мы бы не сделали. Хоть втроём, хоть вчетвером. Рана на шее. До хутора два километра.
Я не стал спорить дальше. Григорий был прав, и от этого становилось только тяжелее.
Лицо Матвея было бледным и спокойным. Если не смотреть на черную от крови гимнастёрку и бинт, можно было подумать, что он уснул после тяжёлой работы. Я выпрямил ему ноги, положил руки вдоль тела и осторожно повернул голову.
Мы с Гаврилюком постояли рядом несколько секунд, не произнося ни слова. Вокруг шелестели ветви, где–то над нами перекликались птицы, из глубины леса доносились выстрелы. Мир продолжал жить своей жизнью, словно не замечая смерти человека.
Матвей был отличным парнем. Сильным, надёжным, без лишних слов и показного геройства. Из тех, кому можно было доверить спину и не проверять, на месте ли он. Я знал его всего пять дней, но за это время успел привязаться. Теперь его не стало, как не стало Круглова, и в голове не укладывалось, что ещё несколько часов назад они оба сидели рядом с нами, грызли сухари, болтали и шутили.
Гаврилюк первым отвёл взгляд.
— Надо уходить, Володя, — проговорил он, поднимая автомат. — Они близко.
— Идём.
Мы покинули поляну, не оборачиваясь.
Без тяжёлого тела двигаться стало легче, но облегчения я не чувствовал. Руки всё ещё дрожали, ладони были липкими от крови, плечи ломило, будто суставы выворачивали наружу. На гимнастёрке остались тёмные пятна, и каждый раз, когда я замечал их, перед глазами возникало лицо Панкратова.
Гаврилюк шёл впереди. Он выбирал путь между деревьями, обходил густые заросли и поваленные стволы, старался держаться в тени. Мы двигались довольно быстро, не задерживаясь у препятствий. Позади и сбоку продолжалась стрельба. Периодически слышались автоматные очереди — значит хотя бы кто–то из разведчиков еще жив. Им отвечали редкие выстрела из винтовок. Иногда казалось, что бой приближается, иногда звуки уходили в сторону.
Пулемет Седых молчал.
Я не знал, закончились ли у него патроны, заклинило оружие или Мишка погиб. Спрашивать было не у кого. Все наши друзья находились где–то в стороне, за стеной деревьев. Мы не видели их, они не видели нас. Каждый выбирался к хутору сам.
— Левее, — изредка предупреждал Гаврилюк, не оборачиваясь. — Там кусты реже.