Страница 61 из 81
— Объясняли. В детстве. Я не слушал.
— Заметно.
— А вы пришли читать мне лекцию или за водой?
— За водой, — отозвалась она, взявшись за рукоять ворота. — Но лекция вам тоже не повредит.
Я быстро натянул майку, оставив гимнастёрку на плетне, и подошёл помочь. Вдвоём мы подняли полную бадью. Верёвка скрипела по вороту, вода плескалась в темноте, отражая свет из окна редкими золотистыми бликами.
Катя наполнила первое ведро и посмотрела на мои руки.
— У вас пальцы дрожат, — нахмурилась она. — Вы замерзли?
— Нет, это нервное, — пошутил я, хотя меня реально трясло от холода. — День выдался тяжелым. Вот посплю пару часиков — и буду, как огурчик! Весь в зеленых пупырышках
— Володя, это не смешно, — строго произнесла Катя. — Человек без сна начинает ошибаться раньше, чем замечает усталость. А вы так говорите, будто делаете кому–то одолжение.
— Себе и делаю, — вздохнул я.
Катя оперлась бедром на край колодезного сруба и потёрла запястья. Впервые за всё время я увидел её не в движении. Обычно она куда–то спешила, несла воду, бинты, котелок, помогала врачам, придерживала раненых. Сейчас она просто стояла, и от этого особенно заметной стала накопившаяся усталость.
— А вы когда отдыхали? — поинтересовался я.
— Сегодня утром в машине задремала минут на двадцать, прямо во время движения, после прорыва, — призналась она. — Раненый рядом застонал, и я проснулась.
— Значит, вам тоже пора спать.
— У нас двое совсем тяжёлых. Борис Львович разрешит лечь, когда закончим перевязки.
— И после этого вы учите меня беречь здоровье.
— У меня работа такая, — возразила Катя. — Я не могу оставить человека с открывшейся раной.
Катя посмотрела в сторону могил.
— Сегодня мы потеряли еще двоих. А конца нашему путешествию не видно. Правда, что местные подсказали дорогу через болото?
— Да. Завтра мы пойдем ее проверять.
— Вы думаете, мы выберемся к своим? — спросила она, опустив глаза.
— Обязательно! — твердо сказал я.
— Неужели вы сами в это верите? — она вскинула на меня глаза и несколько секунд вглядывалась в мое лицо, словно пытаясь обнаружить следы вранья.
— Обязан верить.
— Это не ответ.
— Другого нет, Катя.
Она опять опустила голову и некоторое время молчала.
— Я боюсь, — неожиданно призналась она. — Не врагов. Боюсь открыть глаза в кузове и понять, что человек, которого держала за руку, умер, а я не заметила. Боюсь, что мы будем ехать ещё несколько дней, и у нас закончатся бинты. Боюсь заснуть, потому что за это время кому–то станет хуже.
— Вы делаете всё, что можете.
— Этого мало.
— На войне всегда всего мало, — сказал я. — Патронов мало, времени мало, людей мало. Даже если отдашь всё, выясняется, что требовалось больше.
— Очень утешительно, — слабо усмехнулась Катя.
— Я плохо умею утешать.
— Я заметила.
— Зато могу принести воду.
— Вот это действительно полезный талант.
Я поднял из колодца еще одну бадью и наполнил второе ведро. Катя встала, взялась за обе дужки, но я забрал одно. Мы дошли до крыльца. Свет из щели под дверью лёг на землю узкой полосой. Внутри кто–то негромко стонал, Рябинин требовал санитара держать крепче, Аксинья Павловна своим глубоким контральто просила держать лампу выше.
Катя поставила ведро и повернулась ко мне.
— Утром уходите?
— Да. Проверим гать и вернёмся.
— Гать… А что это?
— Так называется дорога через болото, уложенная брёвнами.
— Будьте осторожны, Володя, — сжав кулачки, сказала Катя.
— Постараюсь.
— Не «постараюсь», — нахмурилась она. — Вернитесь.
— Есть, товарищ медсестра.
Катя улыбнулась и скрылась в доме.
Я вернулся к плетню, надел влажную гимнастёрку, забрал оружие и направился к уцелевшему сараю. Внутри пахло сухой травой, старым деревом и навозом. На сеновале лежал Панкратов, оглашая строение могучим храпом.
Я лёг рядом, пристроив автомат под рукой, и слегка ослабил ремень с подсумками. Сухая трава шуршала под спиной, через щели между брёвнами тянуло прохладой, снаружи доносились приглушённые голоса у дома.
Я собирался ещё раз прокрутить в голове завтрашний маршрут, но не успел. Мир погас раньше, чем я закрыл глаза.
Разбудили меня прикосновением к плечу.
— Вовка, подъём, — негромко позвал Зимин. — Уже рассвело.
Я открыл глаза и несколько секунд не понимал, где нахожусь. Над головой чернели стропила сарая, рядом ворочался Панкратов, в дверном проёме стоял сержант. Тело ныло после сна, но голова стала ясной, а тяжёлая пелена усталости, сопровождавшая меня весь вчерашний день, исчезла.
— Сколько я спал? — спросил я, садясь.
— Почти шесть часов — ответил Зимин.
— Богато, — я удивленно помотал головой — первый раз после попадания на эту войну мне выпало столько времени на отдых.
— Не привыкни! — ухмыльнулся Зимин.
Мы выбрались во двор. Ночь уже отступила. Небо посветлело, над краем леса показался диск солнца, туман лежал вдоль опушки леса плотной полосой. Воздух был холодным и влажным. На траве блестела роса, от колодца тянуло сыростью, а в избе по–прежнему горел свет.
Гаврилюк ждал возле броневика. Он проверял топор, проводя большим пальцем по лезвию. Рядом лежали шест и свёрнутая верёвка.
Зимин передал мне блокнот и карандаш.
— Будешь записывать. У тебя почерк лучше.
— Ты когда его видел? — удивился я.
— Не видел! — ухмыльнулся сержант. — Но хуже моего быть не может.
Мы вошли в лес, и Гаврилюк сразу взял высокий темп. От хутора тянулась едва заметная старая колея, заросшая высокой травой и молодым ольшаником. Следы телеги ещё сохранялись на влажной земле, однако Григорий почти не смотрел под ноги, лишь временами обходил особенно сырые места и предупреждал нас жестом.
Лес медленно просыпался. Сначала в кронах слышались отдельные осторожные голоса птиц, вслед за ними застрекотали мелкие певчие пичуги, а где–то далеко закричала сойка. Елки стояли неподвижно, высокие, тёмные, осыпая нас тяжелыми каплями с веток при каждом касании. Гимнастерки уже через десять минут были мокрыми, от спины идущего впереди сержанта валил пар. Разговаривали редко. Не из–за опасения выдать себя, хотя осторожность никто не отменял. Утренний лес сам заставлял прислушиваться к каждому незнакомому звуку.
Через полчаса Гаврилюк остановился возле двух сухих сосен.