Страница 35 из 81
— Получил, сука! — злобно прошипел Панкратов, и принялся менять ствол.
Тут на дороге, с большим отрывом от предыдущих, появился пятый, замыкающий грузовик. Он ехал медленно. Слишком медленно. Я узнал тот самый «ЗИС–5» с подтекающим радиатором, который раньше уже приносил нам дополнительные проблемы. Видимо, ночная дорога, тряска и спешка снова сказались на его работоспособности — двигатель гудел с надрывом, постоянно норовя заглохнуть. И в этом была основная опасность: машина могла встать прямо напротив поляны.
— Матвей, прижми их там всех! — заорал я. — Пятый еле ползет!
— Понял! — ответил Панкратов, торопливо запихивая в кожух свежий ствол.
Немцы тоже заметили последнюю машину.
И сконцентрировали на ней весь огонь. Из–за берёз ударили винтовки, потом снова ожил ручной пулемёт, уже с другого места — ближе к броневику. Пули прошлись по дороге перед «ЗИСом», выбивая фонтанчики земли, одна ударила в капот, оставив в металле рваную дыру, другая пробила борт кабины. Водитель машинально пригнулся, и машина вильнула в сторону.
Я не мог ему крикнуть. Не мог оказаться рядом и поддержать. Всё, что я мог, — прикрыть его собой. Врубив первую передачу, я двинулся вперед, закрывая дорогу от выстрелов из рощи. По броне градом забарабанили пули. Панкратов ойкнул и сполз с сиденья.
Я услышал вскрик товарища не ушами, а словно почувствовал кожей.
И в этот момент Зимин встал в полный рост и долбанул из автомата одной непрерывной очередью по вражескому пулемету. Тот сразу заткнулся. Круглов и Седых усилили огонь по рощице, Кулешов и Климчук метнули последние «бомбочки» — уже не стараясь ни в кого попасть, а чтобы создать между немцами и дорогой завесу.
Мотор «ЗИСа» снова взревел, грузовик дёрнулся, выровнялся, и рванул мимо нас дальше по просёлку. У заднего борта я заметил Катю Соболеву. Она стояла на коленях, прижимая к носилкам раненого, совсем молодого парнишку, с забинтованной головой, закрывая его своим худеньким телом. Её лицо было белым, в глазах стоял ужас, но она даже не пригнулась.
Машина качнулась на выбоине, прибавила скорости и нырнула за изгиб дороги.
Зимин огляделся и поднял левую руку. Платов увидел жест сразу, перекинул автомат на спину, плюхнулся на седло и начал выворачивать руль мотоцикла, слегка подгазовывая. Кулешов прыгнул на сиденье за ним, судорожно схватившись за пояс сержанта. Круглов дал последнюю очередь по берёзовой роще, срезав немца, пытавшегося выскочить из–за повреждённого грузовика, Климчук уселся за Зиминым, и оба мотоцикла начали выбираться на дорогу.
Я задержал броневик на месте ещё несколько секунд, прикрывая товарищей бортом.
Это были самые длинные секунды боя, потому что колонна уже проехала, и инстинкт говорил: беги, задача выполнена. Но разум требовал задержаться, пока парни не скроются.
Немцы, увидев, что мы уезжаем, открыли огонь из всего, что у них ещё могло стрелять: из–за берёз ударили винтовки, опять подал голос пулемет. Пули звенели по броне, визжали рикошетами. Одна ударила в край смотрового люка так близко, что я непроизвольно втянул голову в плечи.
Панкратов наверху пошевелился и пробурчал так тихо, что я едва услышал его за гулом двигателя.
— Володя, ещё одну очередь.
— Уходим, Матвей! — резко ответил я. — Колонна прошла!
Я включил передачу, нажал на газ, и рванул броневик с места, выбрасывая из–под колёс комья земли. Пули продолжали стучать по корме.
Дорога впереди была свободна.
За спиной остался вражеский отряд, пусть и не уничтоженный полностью, но понесший такие потери, что о погоне за нами немцы могли забыть.
Панкратов приподнялся в башне, снял немецкую каску и, осмотрев ее, сказал:
— Она мне, получается, жизнь спасла! Пуля прошла по касательной.
— Ну, вот, Матвей, — ответил я, глядя на дорогу и радуясь, что напарник уцелел. — А ты надевать не хотел!
— Но она всё равно — железная немецкая дрянь, — сказал Панкратов и нервно рассмеялся.
Мы догнали мотоциклы и поехали вместе. Рассвет окончательно вступал в силу, отнимая у сумрака стволы сосен, кусты дикой малины, мокрую от росы траву на обочинах, лица разведчиков и следы боя на бортах машин.
Мы выиграли у врага всего несколько часов спокойствия и десяток километров безопасного пути.