Страница 32 из 81
Матвей повертел её в руках, нахлобучил на голову, поморщился и покосился на меня.
— Сидит на самой макушке, — пожаловался Панкратов. — Башка у немца была, видать, крохотная.
— А она тебе не для красоты нужна, — сказал Зимин, подходя ближе. — Тебе в ней не на парад ехать.
— Командир, если после войны кто узнает, что я в немецкой каске геройствовал, позору не оберешься, — пожаловался Панкратов.
— После войны, Матвей, я тебе лично справку выпишу. Мол, так и так, светил своей небритой мордой перед врагами, отвлекая внимание — исключительно по приказу генерала, — пошутил Зимин. — А пока потренируйся щеки с важностью надувать, чтобы немчура сразу своего почуяла.
— Важность у меня природная, — сказал Панкратов. — Немцам понравится.
Он устроился в башне так, чтобы из–за края брони торчали только голова в каске и плечи. Руки при этом лежали на рукоятках пулемёта. В сером утреннем свете характерный силуэт стального шлема реально делал его облик убедительным, а кресты на борту довершали композицию. Если часовые увидят этакого «красавца», то сперва примут его за своего, и только через некоторое время начнут сомневаться. Нам было нужно, чтобы сомнение пришло как можно позже.
Метёлкин собрал водителей и врачей у головного грузовика. К ним подошел генерал Недвигин. Он встал перед ними, помолчал несколько секунд и негромко сказал:
— Идем на новый прорыв. Перед вами пойдут броневик и мотоциклы. Они расчистят дорогу. Вы едете сразу за ними. Услышите стрельбу — не останавливаетесь. Услышите взрывы — не останавливаетесь. Машину качнёт, кто–то в кузове закричит, по борту ударит пуля — не останавливаетесь.
Люди стояли полукругом, в грязных гимнастёрках и окровавленных халатах, с серыми от усталости лицами, и слушали комдива так, словно он объяснял правила выживания. Недвигин сделал паузу и продолжил другим тоном.
— Мужики, за вашими спинами лежат раненые. Они сами себя не вывезут. Врачи их на руках не вынесут. Если кто дрогнет, испугается, нажмет на тормоз — погибнут все.
— Поняли, товарищ генерал, — ответил за всех самый старший из водителей, и остальные закивали, не пытаясь изображать бодрость, потому что бодрости в них уже не осталось, зато оставалось упрямство, а на войне оно порой важнее.
Врачи выслушали приказ с той профессиональной злостью, которая появляется у медиков, вынужденных лечить людей в грязи и под пулями. Рябинин быстро прошёл вдоль грузовиков, проверяя, как закреплены носилки, кому нужно дать воды перед рывком, кого нельзя трогать, кого надо поддержать, чтобы не сорвался. Медсёстры склонились над ранеными, объясняя им, что сейчас будет трясти, что надо потерпеть, что нельзя пытаться подняться и смотреть, куда их везут, что крик не остановит машину, потому что остановка хуже боли.
Я не слышал всех их слов, но видел движения: пальцы, поправляющие бинты и проверяющие узлы, руки, подносящие флягу к пересохшим губам и подкладывающие под голову плащ–палатку. В такие минуты понимаешь, что война это не только бой — это еще и тяжелая незаметная работа множества людей, одни из которых держат руль, другие меняют повязки, третьи наливают воды.
— Вовка, мы готовы, — сказал Зимин. — Ты идешь головным. Главное — держись спокойно, уверенно. Двигайся не быстро и не медленно. Я еду за тобой метрах в двадцати. Платов следом. Если ты открываешь огонь, мы сразу поддерживаем.
— Я всё понял, Зима, — ответил я. — Ты только смотри, чтобы мотоциклы не перекрыли дорогу. Как только уничтожим пост — сразу к обочине. Броневик я тоже загоню подальше. Поставлю так, чтобы Панкратов держал всю поляну.
— Что будешь делать, если немецкий броневик оживёт раньше, чем наши грузовики пройдут? — деловито уточнил Зимин.
— Тогда Панкратов будет бить по смотровым щелям и по солдатам вокруг, — подумав пару секунд, сказал я. — А вы долбите их всем, что есть. «Бомбочки» должны сбить им прицел. Броню они, может, и не возьмут, но если заряд рядом с машиной рванёт, экипажу будет не до красивого выезда на дорогу.
— Слушаю тебя, и всё больше понимаю, что план действительно дрянь, — Зимин устало усмехнулся и покачал головой.
— Ты сам сказал, что остальные хуже, — в ответ усмехнулся я.
— Я много чего говорю, Вовка, — ответил Зимин. — Не всё надо запоминать. Ладно, погнали! Заводи!