Страница 23 из 81
Глава 8
Быстрым шагом подошёл Метёлкин. Ванечка держал в руках два котелка с кашей, придерживая их через сложенную тряпку, и, несмотря на усталость, грязь на сапогах и следы копоти на рукаве, всё равно умудрялся выглядеть так, будто находится не посреди леса, а возле штабного крыльца, где каждое движение должно соответствовать положению адъютанта при генерале. На лице у него было выражение человека, который выполнил важное поручение и теперь ждёт, что начальство это заметит.
— Товарищ генерал–майор, разрешите доложить, — с какой–то торжественной интонацией произнёс Метёлкин, остановившись перед Недвигиным. — Лагерь разбит. Вода из ручья доставлена. Костры разведены. Горячая пища готова. У въезда на просеку выставлен пост охранения.
— Это хорошо, Ваня, — сказал Недвигин. — А это что у тебя?
— Каша, товарищ генерал–майор, — отчеканил Метёлкин, протягивая один котелок ему, а другой Смирнову. — Вам и товарищу лейтенанту. Гречневая.
Смирнов на котелок посмотрел, но брать его не стал. Недвигин тоже не шевельнулся. Несколько секунд он разглядывал Метёлкина, и Ванечка от этого взгляда сразу сделался чуть менее важным, хотя спину держал по–прежнему прямо.
— Ваня, — сказал Недвигин. — Ты у нас отдельный ресторан для командования открыть решил?
— Нет, товарищ генерал–майор, — ответил Метёлкин, заметно смешавшись. — Я только подумал, что вам необходимо поесть, потому что вы с утра…
— Мне необходимо, чтобы поели раненые, врачи и люди, которые весь день работают, — перебил Недвигин. — Я поем у костра, как все. Смирнов тоже. Котелки отдай тем, кому они нужнее. Да, вот, хотя бы Сошникову и Панкратову. И впредь без этих прогибов!
— Есть, товарищ генерал–майор, — произнёс Метёлкин, принимая замечание так болезненно, будто его не пожурили, а сняли с должности за провал всей тыловой службы.
Он, не глядя, сунул мне и Матвею котелки и развернулся, как полагается, через левое плечо.
— Не кисни, Ваня, — добавил Недвигин в спину адъютанта. — Лагерь ты организовал толково. Это я вижу. Только запомни: в такой обстановке командиру можно есть только тогда, когда все остальные уже сыты. Понял?
— Понял, товарищ генерал–майор, — ответил Метёлкин. — Исправлюсь. Разрешите идти?
— Иди, Ванечка, иди, дорогой, — сказал Недвигин. — Смотри за водой и кострами. Санитарам напомни, чтобы раненых на оправку начали выводить. А то они начнут под себя гадить прямо в кузове. Нехорошо получится.
Отпустив адъютанта, Недвигин посмотрел на меня.
— Сошников, ты давай перекуси, чем… хм… нарком обороны послал и садись вместе с Панкратовым в броневик. Пулемёт — на просеку. Разрешаю спать по очереди. И повнимательней — особо не расслабляйтесь.
Мы с Панкратовым отошли к ближайшему костру, возле которого двое водителей раскладывали кашу по котелкам. Костёр был сложен между двумя старыми пнями, так, чтобы огонь не слишком бросался в глаза со стороны просеки, но давал достаточно жара для большого закопчённого котла, подвешенного на криво поставленной жерди. Дым тянулся низко, стлался над вытоптанной травой, забивался в молодые ёлочки и постепенно перебивал тяжёлый запах разложения, всё ещё висевший над вырубкой после нашей «уборки».
Достав ложки (я уже привычно держал свою за голенищем сапога, как здесь было принято), присели на покрытый мхом и лишайником поваленный ствол сосны. Панкратов сразу принялся за кашу, работая ложкой с такой сосредоточенностью, будто перед ним была не еда, а ещё одна боевая задача, которую следует выполнить быстро, основательно и без лишних разговоров. Я ел медленнее, потому что горячая пища после всего пережитого вдруг показалась почти непривычной, и желудок сначала встретил её настороженно, словно не верил, что сегодня ему досталось что–то лучше сухаря и холодной воды.
Я сидел, ел и смотрел на лагерь.
И чем внимательнее смотрел, тем яснее понимал, что Метёлкин действительно справился.
Никто не суетился и не бегал с выпученными глазами, все были заняты на определенных «участках работы».
Один водитель с винтовкой стоял у въезда на просеку. Место он выбрал неплохое: не у самого костра, где его сразу выдала бы подсветка, а чуть в стороне, возле тёмной стены молодого ельника, откуда можно было видеть дорогу и при необходимости быстро отступить к броневику. Двое водителей продолжали возиться у костров: один подбрасывал сухие сучья, другой следил за котлом и ругался на дым, который всё время лез ему в глаза. Ещё двое вместе с Коваленко ходили к ручью и обратно, таская воду в ведрах и котелках. Причём Коваленко, похоже, уже успел принять на себя руководство этим водяным караваном.
Медсёстры переходили от грузовика к грузовику, раздавая еду. Тем, кто мог держать ложку сам, просто подавали котелок. Тех, кто лежал неподвижно, осторожно приподнимали и кормили с ложечки, как детей. Раненые вели себя удивительно спокойно, терпеливо ожидая своей очереди. Никто не повышал голос, никто не подгонял медиков, и от этой тихой заботы появилось странное ощущение умиротворения.
Санитары занимались тем, о чём в бою обычно не думаешь, пока это не становится необходимостью — помогали раненым сходить на оправку. Тех, кто мог подняться, снимали с кузова вдвоём, придерживали под локти, вели в сторону леса, где уже выбрали место подальше от ручья и от палатки, а потом так же осторожно возвращали обратно. У кого кружилась голова, тому давали постоять, опершись о плечо санитара или борт грузовика. Кого врачи запретили трогать, тех обслуживали прямо на месте, прикрывая от чужих взглядов, насколько это вообще было возможно в открытом лагере, среди скопища усталых людей.
И я вдруг поймал себя на том, что смотрю на всё это с огромным уважением.
Потому что война в человеческой памяти обычно остаётся выстрелами, взрывами, криком, бегом, командами, страхом и злостью. Но на самом деле война состоит ещё и из таких вот мелочей: принести воду, не забыть накормить того, кто не может сам поднять ложку, поставить ведро там, где его найдут, отвести раненого за деревья «по нужде», не дать костру разгореться слишком ярко, встать на пост с винтовкой, пока остальные едят. Если всё это не сделать, никакая храбрость не поможет, потому что люди начнут умирать не от немецких пуль, а от жажды, голода, боли и усталости.
Панкратов, доев свою порцию, выскреб котелок ложкой и посмотрел на Метёлкина, передвигающегося по вырубке с видом человека, который наконец–то оказался в понятной ему стихии