Страница 94 из 151
Алое платье облегало её тело, как вторая кожа, волосы падали волнами на обнажённые плечи, и улыбка на губах была хищной, довольной, словно кошка идёт на пойманную мышь.
Что-то внутри меня шевельнулось — слабо, сонно, как зверь, который просыпается после долгого сна.
Не к нему. Не сейчас.
Но она шла прямо к Морикаю и когда он взял кувшин с вином, она протянула руку, схватила цепь на его ошейнике и резко дёрнула вниз.
Морикай споткнулся, упал на колено — грубо, болезненно — и кувшин выпал из рук, покатился по траве, разливая вино тёмными пятнами.
Зверь внутри меня приоткрыл глаза. В груди вспыхнул Жар. Слабый, тлеющий, как уголёк, на который подули.
Лилиандра рассмеялась — звонко, весело, словно это была забава, игра — опустилась рядом с ним на корточки, и её рука провела по его щеке — медленно, собственнически, словно он был вещью, игрушкой, которую можно трогать, когда захочется.
Наклонилась так близко, что губы почти коснулись его уха, и что-то тихо, интимно зашептала, и я не слышала слов, но видела, как побледнел Морикай, как застыл, словно превратился в статую.
Жар разгорелся в груди сильнее — уголёк превратился в пламя, которое лизало рёбра изнутри, поднималось выше, к горлу.
Дориан меня касался весь день. Целовал, держал за талию, прижимал к себе. Это роль, я терпела, потому что должна была.
Но она? Ей никто не приказывал. Ей не нужно. Она делает это, потому что ХОЧЕТ. Потому что МОЖЕТ.
Лилиандра продолжала шептать — долго, медленно, губы почти касались его кожи — и её рука скользнула вниз, по его обнажённой груди, пальцы провели по рунам, которые извивались под смуглой кожей, опустились ниже, к животу, и ещё ниже, легли на область паха, крепко, интимно сжали, и улыбка на её губах стала шире, торжествующей, довольной.
Пламя превратилось в огонь.
Жаркий, всепоглощающий, он разливался по венам, как расплавленное золото, заполнял голову, выжигал остатки усталости, боли, здравого смысла.
Маска на лице вспыхнула — не болью, а чем-то другим, тёмным и опьяняющим, что шептало холодным, властным голосом, словно змея обвилась вокруг моего сознания и впрыснула яд прямо в мысли:
Ты королева. Как она смеет касаться того, что принадлежит тебе?
Он твой. Твоя цепь. Твой раб. Твоя собственность.
Покажи ей. Покажи всем, кто здесь правит.
Что-то внутри меня ВЗОРВАЛОСЬ.
Не сломалось — взорвалось, как бочка с порохом, в которую бросили факел.
Я поднялась с трона — резко, рывком, так что мир качнулся, корона сползла набок, и одна из роз уколола висок, выпуская каплю крови, но я не почувствовала боли — и голос вырвался сам, громкий, звенящий, полный ярости, которая копилась целый день и наконец прорвалась наружу:
— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?!
Лужайка замерла.
Музыка оборвалась на полуноте — арфы затихли, флейты умолкли, барабаны застыли — разговоры стихли мгновенно, словно кто-то разом заткнул рты всем присутствующим, и сотни глаз обернулись ко мне — удивлённые, любопытные, жадные до зрелища.
Я шла к ней — быстро, не чувствуя боли в ногах, не замечая, как туфли врезаются в натёртую кожу, как платье цепляется за траву — и с каждым шагом ярость разгоралась сильнее, как костёр, в который продолжают подбрасывать хворост, и пламя поднимается всё выше, выше, пожирая всё на своём пути.
Каблуки проваливались в мягкий дёрн, и толпа расступалась, давая дорогу, пятилась в стороны, поспешно отступала, будто чувствовали, что сейчас произойдёт что-то страшное, что-то, чего нельзя остановить.
Воздух пах вином, цветами, потом — сладким и острым одновременно — и где-то вдалеке кто-то тихо и восхищённо выдохнул:
— Боги... смотрите на неё...
Лилиандра обернулась, выпрямилась, и на лице играла удивлённая, невинная улыбка, но в фиолетовых глазах мелькнуло что-то — неуверенность, страх, который она пыталась скрыть.
— Ваше величество? — протянула она мягко, и голос был сладким, как мёд. — Что-то не так?
— Ты посмела коснуться моего раба?
Пауза, и я сделала ещё шаг, так что наши лица оказались в дюйме друг от друга, и я видела, как расширились её зрачки, как дрогнули накрашенные ресницы.
— Без моего разрешения?
Голос вышел тише, но опаснее, каждое слово было пропитано ядом, который медленно просачивается в кровь.
Лилиандра моргнула, и улыбка поползла вниз, как воск с тающей свечи.
— Я просто... играла, ваше величество, — начала она, и в голосе появились нотки неуверенности, которую она пыталась скрыть за наигранной лёгкостью. — Не хотела обидеть... это было невинно...
— МОЛЧАТЬ!
Рык разнёсся над лужайкой, отразился от стен дворца, вернулся эхом, и я увидела, как несколько фейри вздрогнули, как бокалы дрогнули в руках, как кто-то пролил вино на скатерть.
Маска горела на лице — не кололась, а горела, словно раскалённый металл прижали к коже, вливала силу, власть, уверенность, которую я никогда не чувствовала, и голос внутри шептал непрерывно, убедительно, словно это была моя собственная мысль, а не чужое внушение: продолжай, покажи им, ты королева, ты имеешь право, она заслужила, накажи её.
Я шагнула ближе, и Лилиандра попыталась отступить, но наткнулась спиной на стол, и деваться ей было некуда.
— Он МОЙ, — прошипела я, и каждое слово было пропитано яростью, которая кипела в венах. — Моя собственность. Моя цепь в моей руке. Моё право решать, кто может его касаться, а кто нет. И ты, — палец ткнулся в её грудь, жёстко и больно, — НЕ ИМЕЛА ПРАВА!
Рука взметнулась сама — резко, быстро, прежде чем я успела подумать — и ладонь со звонким, оглушительным хлопком врезалась в её щёку.
Лилиандра ахнула, отшатнулась, и рука инстинктивно взлетела к щеке, где уже расползалось красное пятно в форме моей ладони.
— Ваше величество... — прошептала она, и в голосе появился настоящий страх, который она больше не могла скрыть.
Я развернулась к толпе, и голос зазвенел, полный королевского гнева, который не терпит возражений, не знает сомнений:
— СТРАЖА!
Двое фейри в доспехах выступили вперёд — высокие, широкоплечие, в шлемах, которые скрывали лица — но замерли на полпути, переглянулись, и я увидела, как их взгляды метнулись к Дориану — вопросительно, неуверенно, ища подтверждения.
Они ждут его приказа. Не моего. Потому что я не настоящая королева. Только игрушка в маске.
Что-то внутри сжалось — болезненно, унизительно — но маска не дала ему развиться, заглушила, подавила, и ярость вспыхнула ещё сильнее.