Страница 70 из 151
Но я не могла. Не могла позволить ему умереть. Не могла бросить его.
Он пришёл за мной. Умирающий, истекающий кровью, но пришёл. Спас.
Теперь моя очередь.
Музыка играла, ждала.
Взгляд упал на розы, окружавшие меня плотным кольцом, на шипы, что блестели в свете свечей, словно осколки битого стекла, и лёгкие наполнились воздухом — глубоко, до самого дна, будто это последний вдох перед нырком в ледяную воду.
Это просто боль. Просто кровь.
Переживу.
Шаг вперёд.
Первый шип вонзился мгновенно — острый, беспощадный, он пронзил мягкую плоть ступни и прошёлся по нервам раскалённым лезвием. Крик вырвался сам, я не смогла удержать — короткий, надломленный, он взорвался и разнёсся под сводами, отразился эхом.
Фейри ожили.
— СМОТРИТЕ!
— КРОВЬ!
— ОНА ПОШЛА!
Восторженные вопли, свист, гром аплодисментов обрушились волной, но я не слышала — только собственное дыхание, рваное, частое, и стук сердца, что колотилось, как пойманная птица.
Взгляд упал вниз.
Алая капля расцвела на белой скатерти, как мак на снегу, растеклась тёмным пятном, впиталась в ткань.
Продолжай. Не останавливайся.
Второй шаг.
Новый шип вошёл глубже — прорезал кожу, вгрызся в плоть, и боль вспыхнула белым огнём, ослепила на мгновение. Зажмурилась, вдохнула сквозь стиснутые зубы, пытаясь не кричать, не показывать, но губы предательски дрогнули, и тихий стон всё же вырвался.
Ещё шаг. И ещё.
Танцевала сквозь боль.
Каждое движение отзывалось новой вспышкой — шипы рвали кожу, словно голодные зубы, кровь текла, пропитывала скатерть под ногами, превращала её в скользкую, мокрую ткань, и ступни скользили, но я не останавливалась.
Руки поднялись, поплыли в воздухе, обвили невидимые нити музыки, бёдра закачались в такт барабанам, и тело двигалось само, будто отделённое от разума, управляемое только ритмом.
Слёзы навернулись сами — горячие, солёные, они катились по щекам, капали вниз, смешивались с кровью на скатерти, и я плакала тихо, танцевала и плакала, и мир вокруг превратился в размытое пятно света и тьмы.
Боль заполняла всё.
Ступни горели, словно их держали над пламенем, мир начал плыть.
Краски размылись, лица фейри искажались, превращались в маски, и музыка звучала откуда-то издалека, приглушённо, будто я тонула, медленно погружалась на дно.
Ещё немного. Не падай. Держись.
Взгляд нашёл Морикая сквозь пелену слёз.
Он стоял у стола, застывший, словно высеченный из камня, но живой — слишком живой. Губы сжаты до белизны, на них блестела кровь — он прокусил их насквозь. Руки вцепились в край стола, дерево треснуло, расщепилось под пальцами, и между ними сочилась кровь — ногти впились в ладони так глубоко, что порезали кожу.
В серебряных глазах бушевал шторм — ярость, боль, отчаяние, всё сплелось в один клубок, готовый взорваться.
Он смотрел, как я истекаю кровью, и не мог ничего сделать.
Прости.
Ещё движение. Кружение. Руки взмыли вверх.
Музыка достигла пика — флейты взвыли, словно плач, арфы зазвенели серебром, барабаны ударили громом, и я кружилась, кружилась, поднимала руки к небу, двигала бёдрами, и мир вокруг превратился в водоворот красок и звуков.
Ноги подкосились.
Не почувствовала момента — просто поверхность стола резко приблизилась, и я рухнула на колени, прямо на ковёр из роз, и шипы впились в кожу, в ладони, когда руки инстинктивно выставились вперёд, пытаясь смягчить падение на колени.
Боль взорвалась — всепоглощающая, ослепляющая, она залила всё, и закричать не было сил, только тихий, надломленный стон вырвался из груди.
Музыка оборвалась.
Тишина упала на мгновение — абсолютная, звенящая.
И тогда зал взорвался.
Аплодисменты, свист, крики восторга обрушились лавиной, оглушили, и фейри вскочили, хлопали, топали ногами, выкрикивали что-то, и шум был таким громким, что в ушах зазвенело,.
Дориан поднялся с трона и захлопал — медленно, размеренно, театрально.
— Великолепно! — голос прорезал шум, как лезвие. — Просто великолепно! Ты превзошла все ожидания, дорогая!
Он подошёл ближе, остановился у края стола, окинул меня взглядом — окровавленные ноги, дрожащие руки, слёзы на щеках, — и на губах расползлась довольная, почти нежная усмешка.
— Настоящая жрица, — произнёс он, и голос разнёсся под сводами. — Жертва принята.
Грохот.
Морикай сорвался с места — резко, стремительно — он пересёк пространство между столами за секунды, оттолкнул Элсорана, подходившего ко мне, и его руки подхватили — бережно, но крепко — он поднял, прижал к груди, и я почувствовала тепло его тела, запах — грозу, кожу, что-то тёмное — и что-то во мне сломалось окончательно.
Вцепилась в его рубашку, зарылась лицом в плечо и заплакала — громко, навзрыд, не сдерживаясь больше, плакала, пока он держал крепко, не отпуская.
— На сегодня достаточно, — прорычал он, и голос разнёсся по залу, жёсткий, не терпящий возражений. — Она прошла. Первое испытание окончено.
Зал замер.
Музыка стихла, аплодисменты оборвались, и все смотрели на него, на меня в его руках, и тишина протянулась — тяжёлая, напряжённая.
Дориан стоял, наблюдая, и на лице играла лёгкая усмешка.
Секунда.
Две.
Он качнул головой медленно, будто раздумывал, потом усмехнулся шире.
— Вполне, — произнёс легко и поднял бокал. — Она справилась. Можете отдыхать. До завтра.
Сделал глоток вина, облизал губы и добавил, глядя на Морикая:
— Но раздельно, разумеется. Правила, знаешь ли.
Морикай сжал челюсти, и я почувствовала, как всё тело напряглось, как руки сжали крепче, но он не ответил, развернулся пошёл прочь, удерживая меня на руках.
Фейри отступали, смотрели, шептались, но он не обращал внимания, быстро и решительными нёс через зал к выходу.
А я прижалась к его груди, слушала, как бьётся сердце.
***
Слёзы всё ещё текли по щекам, я не могла остановить их, просто плакала тихо, уткнувшись лицом в его плечо, и пальцы сжимали его рубашку так сильно, что ткань мялась.
Коридор тянулся, сужался, расширялся, но я не смотрела, куда он несёт меня, просто закрыла глаза и позволила себе на мгновение почувствовать себя в безопасности.
Шаги остановились резко.
Я открыла глаза и увидела Талвинора.
Он стоял посреди коридора, руки сложены за спиной, лицо без эмоций, и за ним стояли двое стражников с копьями.
— Отдайте её, — произнёс он ровно. — Мне. Сейчас.