Страница 50 из 151
Глава 8
Тепло.
Это было первое, что я почувствовала, всплывая из темноты сна. Тепло, которое окутывало меня со всех сторон, впитывалось в кожу, в кости, разливалось по венам медленной, ленивой волной. Приятное и убаюкивающее. От него не хотелось просыпаться, хотелось утонуть глубже, раствориться в этом ощущении безопасности и покоя, которого не было так давно, что я забыла, каким оно бывает.
Губы коснулись моей шеи.
Лёгкие, почти невесомые, они скользнули вниз, к изгибу, где пульсировала вена, и задержались там на мгновение, будто прислушиваясь к ритму моего сердца. Тёплые и мягкие. От этого прикосновения по коже побежали мурашки. Горячие, приятные, заставившие инстинктивно выгнуться навстречу.
Пальцы скользнули по моему бедру.
Медленно, лениво они провели линию от колена вверх, под тонкую ткань простыни, что едва прикрывала тело, и кожа вспыхнула там, где касались, будто оставляли за собой след огня. Приятно, слишком приятно, и где-то на краю сознания мелькнула мысль, что это неправильно, что-то не так, но она растворилась, не успев оформиться, потому что поцелуй снова коснулся моей кожи — ключицы, ниже, оставляя горячий влажный след.
Я тихо застонала, и руки потянулись сами, нащупали что-то тёплое, твёрдое — плечо, мышцы под гладкой кожей, — и ладонь сжала, цепляясь и удерживая.
Тут же окутал запах — сладкий, пьянящий, цветочный. Розы, жасмин, что-то ещё, чего я не могла назвать, но от чего кружилась голова и хотелось вдыхать глубже, полной грудью, впитывать этот аромат, который заполнял лёгкие и разливался по телу тёплой дымкой.
Простыни были мягкими под спиной.
Не грубые, не рваные, как в келье собора, а шёлковые и прохладные, скользили по коже, когда я двигалась, и это ощущение было таким роскошным, таким чужим, что где-то в глубине сознания забил тревожный колокольчик, но я не обратила внимания, потому что рот снова коснулся моей кожи — на изгибе шеи, у уха, — и дыхание было горячим, обжигающим.
— Морикай... — Имя сорвалось с губ само, выдох полный благодарности, облегчения, чего-то тёплого и трепетного, что расцветало в груди и заполняло пустоту, которую я не осознавала до этого момента. — Ты здесь...
Поцелуй замер.
Секунда тишины — тяжёлая, звенящая, будто воздух сгустился и стал плотнее, — а потом ладонь на моём бедре сжала, не больно, но ощутимо, властно, и голос прозвучал у самого уха — низкий, бархатный, обволакивающий, как мёд, под которым скользило лезвие:
— Не люблю, когда меня называют чужим именем, дорогая.
Мир качнулся.
Холод пронзил мгновенно, разогнал туман сна, точно кто-то плеснул ледяной водой в лицо, и глаза распахнулись сами — резко, испуганно, пульс в груди екнул, пропустил удар, а потом забился яростно, отчаянно, точно пытался вырваться наружу.
Надо мной нависала фигура.
Не Морикай.
Лицо было слишком близко — так близко, что я видела каждую деталь, и красота его была нечеловеческой, неправильной, от которой перехватывало дыхание и хотелось отвернуться, но не получалось, будто взгляд приклеился. Русые волосы — светлые, с золотистым отливом, волнистые — падали на плечи мягкими волнами, обрамляли лицо с точёными, почти аристократичными чертами, где каждая линия была идеальной, выверенной, как если бы кто-то потратил вечность, чтобы создать эту красоту.
Но глаза.
Глаза были неправильными.
Серебристо-зелёные, они смотрели в мои с таким любопытством, таким хищным интересом, что по телу прошла дрожь — на этот раз не приятная, а холодная, предупреждающая. Цвет постоянно менялся, переливался, как роса на листьях на рассвете, когда свет играет в каплях и превращает их в крошечные драгоценности. Красиво, завораживающе и опасно.
Он улыбнулся, и рот изогнулся, полной насмешки и чего-то тёмного, что заставило сердце сжаться.
Рука поднялась к моему лицу, коснулась носа — лёгкий щелчок, игривый, унизительный.
— Ты думала о нём, пока я касался тебя. Как обидно для меня и как показательно для тебя.
Паника взорвалась и накатила горячей, удушающей волной, затопила разум, отключила мысли, оставив только инстинкт — бежать, прочь, сейчас!
Я дёрнулась, попыталась отползти, но запуталась в простынях — они обвились вокруг ног, как живые, не отпускали, — и мир перевернулся, когда я скатилась с края кровати и рухнула на пол с глухим стуком, отдавшимся болью в коленях, в локтях, в запястьях.
Холодный мраморный пол обжёг кожу. На секунду дыхание перехватило, а потом осознание накрыло, ледяное и всепоглощающее.
Я была обнажена.
Полностью.
Ни платья, ни белья, ничего, только эта чёртова простыня, которую я судорожно дёргала, пытаясь укрыться, пока руки тряслись так сильно, что ткань выскальзывала, не слушалась, а сердце колотилось в груди так яростно, что в ушах звенело, заглушая всё остальное.
Где я? Как я здесь оказалась? Кто это?
Воспоминания обрушились лавиной — беспорядочные, яркие и болезненные.
Флакон. Холодная жидкость на языке, сладкая и искрящаяся. Полная луна над головой, огромная и серебристая. Моё имя, произнесённое трижды. Пыльца, взорвавшаяся в воздухе, серебристо-зелёная, светящаяся, окутавшая всех, кто дышал. Солдаты, падавшие один за другим, хватавшиеся за горло, лица синели, глаза выпучивались. Маркус, чьи последние слова были прокляты и полны ненависти.
Гори в аду.
А потом... руки. Невидимые, но ощутимые, властно сжавшие мои плечи. Дыхание у уха, горячее и пахнущее розами. Голос, бархатный и жестокий:
"Кто у нас здесь настолько отчаялся, что решился заключить сделку с Королём Шипов?"
Тьма, накрывшая с головой.
И теперь я здесь, в этой комнате, купавшейся в утреннем свете, роскошной и чужой, с фейри, сидевшим на краю кровати и смотревшим на меня с ленивым любопытством, точно я была диковинной игрушкой.
Он был голым.
Абсолютно, бесстыдно, и не пытался прикрыться, просто сидел, скрестив длинные ноги, опираясь локтем о колено, подперев подбородок ладонью, и улыбался, наблюдая за моей паникой с явным удовольствием.