Страница 15 из 151
Голос был ровным, деловым.
Он встал, взял поднос с окровавленными тканями и пустыми пузырьками, направился к двери.
— Отдыхай. Завтра начнём.
Начнём что?
Вопрос завис на губах, но он уже почти вышел, и я позвала, не думая:
— Морикай.
Он остановился на пороге, не оборачиваясь, силуэт замер в дверном проёме, тёмный на фоне тусклого света факелов в коридоре.
— Спасибо. За... это. За то, что помог, — выдавила я, и слова давались тяжело, потому что благодарность всегда была для меня сложной, особенно когда она была искренней.
Секунда тишины, долгая, натянутая, будто он взвешивал, отвечать ли вообще.
— Не благодари меня. Я не делаю это из доброты, — сказал он наконец, голос был глухим и пустым.
Слова ударили, ледяные, безжалостные, напоминающие о том, где я, кто я для него. Инструмент, средство к цели, ничего больше.
Он шагнул в коридор, но остановился снова, замер, будто борясь с чем-то внутри.
— И, Верена?
Использовал моё имя, и оно прозвучало странно из его уст, мягче, чем "ведьма", но не тепло, скорее... задумчиво.
— Дверь не запирается. Можешь ходить, куда хочешь по собору. Изучать, читать, что угодно.
Пауза. Голос стал тише, опаснее:
— Но если попытаешься покинуть собор, выйти за пределы барьеров...
Он не закончил, не нужно было. Угроза висела в воздухе, тяжёлая, как надгробный камень.
Сбежишь — поймаю. Верну. И тогда узнаешь, каким я могу быть, когда не сдерживаюсь.
Он ушёл, шаги затихли в глубине коридора, растворились в тишине.
Дверь осталась открытой, намеренно, я была уверена. Напоминание: ты не узница за решёткой, но и не свободна. Клетка просто больше.
***
Лодыжки пульсировали тупой болью, но мазь работала. Онемение распространялось, заглушая худшее, оставляя только ломоту, с которой можно было жить.
Тело требовало сна, но разум отказывался отключаться, цеплялся за детали дня, который никогда не должен был случиться.
Сегодня я стояла на эшафоте, готовясь гореть. Сейчас я лежу в кровати крылатого фейри, в соборе, спрятанном от мира, связанная сделкой, которую не понимаю.
Как быстро жизнь может перевернуться.
Открыла глаза, посмотрела на распахнутую дверь, на тёмный коридор за ней.
Он сказал, что дверь не запирается. Что я могу ходить, куда хочу.
Проверить это? Посмотреть, правда ли он дал свободу, или это очередная ложь, красиво упакованная?
Искушение было сильным, но усталость была сильнее. И ноги едва держали меня, завтра будет не лучше. Изучение собора может подождать.
Нужно выживать. А для этого нужны силы.
Натянула одеяло выше, подтянула колени к груди, и мысли начали расплываться, терять чёткость.
Что он хочет от меня? Какое проклятие думает, что я смогу снять?
Крыло. Каменное крыло. Проклятие фейри, превращение в камень? Медленное, мучительное...
Но я не знаю, как исцелять такое. Мама не учила. Книг не было. Всё, что я знала о магии О'Кифов — это то, что её боялись, что за неё убивали.
Что будет когда он поймёт, что я бесполезна?!
Холод сжал сердце, но я оттолкнула страх.
Завтра. Разберёшься завтра. Сегодня ты жива. Этого достаточно.
Сон пришёл медленно, тяжёлый, без видений, милостивое забытье, которое поглотило всё: боль, страх, вопросы без ответов.
Последнее, что я осознала перед тем, как провалиться — запах. Не плесени одеяла, не сырости камня.
Запах грозы. Пепла. Чего-то дикого.
Его запах, въевшийся в мою кожу, когда он нёс меня сквозь ночь.
И странное, опасное ощущение, что впервые за годы я засыпала, зная, что кто-то стоит между мной и опасностью.
Не привыкай к этому
, прошептал последний остаток сознания.
Это временно. Всё временно.
Но я уже спала и не услышала предупреждения.
***
Проснулась от холода и осознания того, что жива.
Глаза открылись медленно, ресницы слиплись от слёз или пота, и моргала, пока мир не обрёл чёткость.
Где я?
Секунда пустоты.
Потом память вернулась, не медленно, не мягко, а обвалом.
Эшафот. Огонь. Морикай, падающий с неба. Полёт. Собор. Сделка.
Проклятие.
Села резко. Голова закружилась, мир накренился. Схватилась за край кровати, ожидая, что вот-вот упаду, но головокружение прошло, оставив только тупую боль в висках.
Глубокий вдох. Выдох.
Успокойся, Верена. Ты жива. Пока.
Огляделась медленнее, оценивая.
Комната была такой же, как вчера. Серый утренний свет лился сквозь окно, принося запах леса: сырой земли, хвои, чего-то дикого.
И стужу. Всевышние, она была вездесущей, просачивалась сквозь стены, воздух, впивалась в кожу, несмотря на одеяло. Я дрожала, обхватив себя руками, пытаясь сохранить хоть немного тепла.
Но было кое-что новое.
Взгляд зацепился за угол у двери.
Там стоял деревянный таз, простой, потемневший от времени, но чистый. В нём была вода с лёгким запахом трав. Рядом лежал кусок мыла (грубого, но настоящего!) и сложенная холстина для умывания.
Морикай оставил это? Когда? Ночью, пока спала?
Мысль о том, что он заходил, пока я спала, была... странной. Тревожной и одновременно почти утешающей.
Рядом с тазом, прислонённое к стене, стояло ведро с крышкой. Для туалетных нужд.
Хоть что-то.
И на краю стола, там, где вчера лежали только пузырьки с мазью, теперь лежало ещё кое-что: деревянный гребень (зубья местами сломаны, но функциональный) и аккуратно сложенное платье.
Подошла, подняла его осторожно, разворачивая.
Монашеское. Простое, из грубой серой ткани, которую носили служители в старых аббатствах. Длинное, с рукавами до запястий и скромным вырезом. Старое, очень старое, судя по выцветшей ткани, но чистое и целое. И явно теплее, чем моё разорванное, обгоревшее платье.
Он оставил мне одежду. Воду. Мыло. Гребень.
Почему?
Потому что не хочет, чтобы я выглядела как попрошайка? Или... забота?
Последняя мысль была опасной, и я её оттолкнула.
Прагматизм. Вот и всё. Ему нужна здоровая помощница, не умирающая от грязи и стужи.
Но всё равно что-то в груди потеплело.
Посмотрела вниз на себя.
Платье всё ещё на мне, то самое серое (мамино, последняя память о ней). Теперь оно было разрушено. Подол обгорел, почернел, истлел местами, обнажая ноги выше лодыжек. Рукава грязные, в пятнах крови и сажи, один разорван у плеча.
Выглядела как труп, выкопанный с кладбища. Подходящий образ для некроманта.
Горькая усмешка коснулась губ.