Конфидент

Глава 17

Утро после банкета выдалось… Мутным.

В ресторане, пытаясь хоть немного расслабиться, чтобы смириться с повышенным вниманием к моей персоне, старательно подогреваемым Бергером, я слегка перестарался и теперь чувствовал себя, мягко говоря, не очень свежо. Сидя в столовой, я втягивал ноздрями аромат кофия, приготовленного заботливой Дуняшей, вяло ковырял вилкой омлет в тарелке и пытался примириться с окружающей действительностью.

Однако, как выяснилось, похмелье было не самым страшным, что ждало меня сегодня.

Тётушка горделиво вплыла в гостиную, положила передо мной газету, открытую на главной полосе, и молча встала рядом, ожидая, пока я прочту. Судя по её торжественному лицу, в газете было написано что-то важное. Уже одно это заставляло насторожиться. Я вздохнул, заранее готовясь к худшему, и принялся читать.

Заголовок занимал всю полосу.

«СТРЕЛЬБА НА ПРИЁМЕ У ПРУССКОГО ПОСЛА. ЧУДЕСНОЕ СПАСЕНИЕ ИЛИ ХЛАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО?»

Я отложил вилку. Ну конечно. Мог ли Лисовский пройти мимо своей любимой темы?

Журналист начал с того, что подробно описал званый вечер, блеск собравшегося общества и внезапное появление среди гостей «мало кому известного псковского помещика». Помещик, по словам автора, явился на дипломатический приём с заряженным пистолетом, который тайно пронёс под одеждой. Зачем он это сделал, выяснить пока не удалось.

Дальше становилось интереснее.

«Когда одному из гостей сделалось дурно, господин Д. первым объявил несчастного ожившим мертвецом. Не дав находившимся поблизости людям удостовериться в справедливости своих подозрений, он извлёк оружие, принялся размахивать им среди испуганных дам, после чего произвёл выстрел».

Про попытку сожрать посла Лисовский всё-таки упомянул. Правда, несколькими строками ниже и с оговоркой, что показания очевидцев разнятся. Одни видели нападение мертвеца, другие — лишь беспорядочные движения больного человека, бившегося в припадке. Кто именно относился ко вторым, автор благоразумно не сообщил.

Затем он задал вопрос, от которого моя рука сама потянулась к отсутствующему сейчас терцеролю.

«Что бы произошло, кабы несчастный гость оказался просто болен? Кто бы ответил за смерть несчастного человека, застреленного помешавшимся на мертвяцкой угрозе провинциалом? Имеет ли право даже самый опытный борец с порождениями мертвяцкого мора единолично решать, кто — ещё человек, а кто уже заслуживает пули?»

Я перечитал последний абзац дважды. В первом предложении Лисовский называл меня спасителем посла, во втором — опасным деревенщиной с пистолетом, а в третьем предлагал властям разобраться, не следует ли запретить таким людям появляться в приличном обществе.

В итоге я так и не понял, героем я предстал перед обществом или злодеем. Впрочем, учитывая, что в дверь пока не стучали полицмейстеры — скорее, первое. Во всяком случае, я сильно на это надеялся.

— Хорошо написано, — проговорила тётушка. — Со вкусом. Сашка-Сашка… Ты даже погеройствовать не можешь так, чтобы не опозорить всё семейство… Бедный твой отец…

Я поднял глаза. Она совершенно серьёзно смотрела на меня поверх пенсне.

— Погеройствовать?

— Ну конечно. Ты думаешь, мне не рассказали, как ты самоотверженно бросился к мертвецу и спас прусского посла? Зря. Об этом весь город только и гудит.

— Кажется, журналист считает иначе, — мрачно выдавил я.

— Не обращай внимания, — заявила тётушка. — Он тебе просто завидует.

Она забрала газету и отвесила мне лёгкий подзатыльник.

— Балбес. Доедай быстрее. У нас скоро будут гости.

Гости? Серьёзно? У моей тётушки, которая лишнего медяка на угощение пожалеет?

Чудны дела твои, Господи…

Гости появились через полчаса.

Первой приехала какая-то дальняя родственница, которую я ни разу не видел и даже не подозревал о её существовании. Следом пожаловали две тётушкины приятельницы. Потом соседка с дочерью. Все они совершенно случайно решили заглянуть именно этим утром, именно на чай и непременно тогда, когда герой статьи находился дома.

Тётушка принимала поздравления так, будто сама пристрелила мертвеца. Меня усаживали возле самовара, расспрашивали о посольском приёме и просили показать пистолет. Одна из дам хотела знать, действительно ли прусский посол столь красив, как о нём говорят, другая интересовалась, не предложили ли мне за спасение руку какой-нибудь немецкой графини…

К обеду я не выдержал и сбежал.

Уедь я к Бергеру, тётушка бы мне ни за что не простила. Потому следующие два дня я абсолютно добровольно занимался хозяйством. Что угодно, лишь бы не эта череда почтенных матрон, влекущих в кильватере своих дочек, которых обязательно нужно познакомить с героем.

Недостатков в тётушкином доме хватало. Одна дверца книжного шкафа закрывалась только после удара плечом, в спальне заедал оконный шпингалет, шнур звонка в столовой перетёрся и держался на честном слове, на чёрной лестнице шатались перила, а в коридоре ковёр протёрся так, что однажды я едва не уехал на нём прямиком к входной двери.

Естественно, всё это тётушка давно бы поменяла, будь у неё деньги. Но я точно знал — стоит лишь попробовать предложить ей денежное участие, как она из одной только гордости скажет, что прекрасно жила с таким ковром двадцать лет и ещё столько же проживёт. И спорить с ней было бесполезно.

Поэтому я выбрал другой путь.

К вечеру первого дня в доме появился слесарь. На следующий день к нему присоединились столяр и двое работников из лавки, торговавшей коврами. Я расплачивался сам и просил счета тётушке не показывать. Отказываться от уже починенного шпингалета она не стала. Только ходила за мастерами, ворчала и время от времени требовала оставить хоть что-нибудь в покое.

Когда закончили с перилами, я велел проверить замки. Потом заменил треснувшее стекло в окне кладовой, заказал новую задвижку для печи и заставил столяра заново навесить дверцу шкафа. Та закрылась с первого раза. Я несколько раз открыл её и закрыл, испытывая почти неприличное удовлетворение.

Воевать с домом оказалось значительно приятнее, чем рассказывать незнакомым дамам, как именно выглядел простреленный череп.

За два дня у тётушки побывали, наверное, все знакомые. Некоторые — по два раза. На третье утро я уже всерьёз подумывал приказать разобрать печь, лишь бы получить законный повод не показываться в гостиной.

От окончательного разрушения дома с целью последующей реконструкции меня всё же спас посыльный Бергера.