Конфидент

Высокий посмотрел на меня, словно пытаясь понять, шучу я или вправду надеюсь получить в своё распоряжение кавалерию.

— Нет, — сказал он. — Ни кавалерии, ни крепких парней не будет. Сам будешь управляться. Благо у тебя это неплохо получается.

— И почему я не удивлён?

Сейчас я уже не пытался сдержать сарказм. Какой смысл? Я им нужен, альтернатива — смерть, и смерть мучительная. Без пяти минут покойнику нет нужды прикидываться вежливым. Хоть какая-то польза от моего положения.

— Мы не знаем, кому из братьев можно доверять, а кому — нет. — Высокий наклонился ко мне через стол. — Ежели приставим к тебе людей, предатель о том прознаёт и затаится. А нам надо, чтобы он себя показал. Да и тебе, как мы видим, палец в рот не клади. До сих пор выкручивался — авось и дальше как-нибудь протянешь.

— Прекрасно. Просто прекрасно, — пробормотал я. — Благодарю за заботу. Допустим, — продолжил я, взяв себя в руки. — И что же именно мне следует делать?

— Да ничего особенного, — тучный старец накрыл крест ладонью. — Живи, как жил. Пьянствуй, чревоугодничай, прелюбодействуй… В общем, предавайся всем тем грехам, которые и прежде у тебя недурно получались. А между делом можешь намекнуть кому-нибудь, что оказываешь церкви некие щекотливые услуги. Похвастайся, как ты любишь. Небось, язык не отсохнет. А если от тебя потребуется что-нибудь особое, тебе скажут.

Тучный старец произнёс всё это ровным, почти ласковым голосом. Я сначала подумал, что ослышался. Потом посмотрел на всех троих — и наткнулся на абсолютно серьёзные взгляды.

Меня начал разбирать смех. Люди, которые могли отправить меня на костёр, требовали пьянствовать и блудить во имя святой церкви. Ещё неделю назад я бы не поверил, что доживу до такого.

— Мило. Очень мило, — сказал я. — То есть вы сами подталкиваете меня к греху?

— Да тебя, сын мой, и подталкивать не надо, — впервые за всё время беседы усмехнувшись, заметил тучный. — Твоя порочная натура и без нас дорогу найдёт.

Вот значит как.

— А хотя бы грехи отпустите, если приду покаяться? — меня охватило какое-то бесшабашное веселье. Вокруг творилось форменное безумие, похожее на постановку бесталанного крепостного театра — так почему бы в нём не поучаствовать?

Филарет накрыл обеими ладонями набалдашник трости. В углах его губ шевельнулось что-то похожее на улыбку.

— Ежели жив останешься — всенепременно. Приходи. Я лично исповедь твою выслушаю, да причащу, коли как следует подготовишься.

— Обнадёживает. Благодарю, — кажется, мою шутку приняли за чистую монету. Ну хоть что-то в моих словах они всерьёз воспринимали.

— Теперь ты можешь идти, — сказал высокий.

И все трое будто бы сразу потеряли ко мне всякий интерес. Высокий повернулся к Филарету и что-то тихо спросил. Тучный старец поднял со стола скрученный лист бумаги. Моим присутствием больше никто не тяготился.

Я постоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Простите…

Никто не ответил.

— Святые отцы! — обратился к ним погромче я, даже откашлявшись для привлечения внимания. — А меня же отвезут, да? Кучер снаружи ждёт?

Филарет, прервав диалог с братьями, с искренним удивлением посмотрел на меня, словно увидел впервые.

— Ты что же, сын мой, принял часовню за извозчичью биржу? Поймаешь по дороге, — он снова потерял ко мне интерес и вернулся к разговору.

— Благодарю, — буркнул я.

Меня уже не слушали. Я постоял ещё некоторое время и пошёл к выходу.

Настроение было препаршивое. Хотелось хлопнуть дверью так, чтобы со стены грохнулся образ. Однако я сдержался, аккуратно прикрыл дверь и пошёл на выход из часовни.

Оказавшись снаружи, я некоторое время постоял на крыльце.

За то время, что мы провели внутри, вечер успел окончательно испортиться. Небо затянуло тучами, с реки наползал холодный сырой ветер. Где-то в отдалении прогремело. Летний вечер по-петербуржски. Я уже успел отвыкнуть от переменчивой погоды столицы… Того и гляди дождь пойдёт.

Достав часы, я глянул на циферблат и нахмурился. Надо поторопиться. Если опоздаю к ужину, тётушка устроит мне такую геенну огненную, по сравнению с которой костёр может показаться избавлением. Надеюсь, что на Большом удастся поймать извозчика.

Подняв воротник сюртука, я засунул руки в карманы и, нахохлившись, зашагал к выходу с кладбища.