Страница 50 из 77
После официального разговора губернатор пригласил нас за стол выпить чаю. Постепенно разговор дошел до нашего пути из Лончаково во Владивосток, и Семен отчего-то решил рассказать про Кирьку и Оську: как подобрали их на станции, оставили у Рябинина и обещали помочь.
— Вы хотите увезти их в Лончаково? — спросил Унтербергер.
— Об этом, признаться, не думали.
— А зря. На границе людей не хватает. По вашим рассказам, оба жизнью битые, но смышленые и работать умеют. Забирайте их с собой в станицу. Думаю, Овсянников разберется, куда пристроить. А там подрастут, видно будет. Не казаки по рождению, конечно, но к какому делу склонность окажется, к тому и определите.
Унтербергер вызвал писаря и продиктовал несколько пунктов. По обоим следовало собрать полицейские сведения. По Оське — проверить сиротство и прежнюю приписку. По Кирьке — разыскать мать и выяснить, как вышло, что при живой матери ребенок остался без присмотра.
В Лончаковское станичное общество направлялось предложение рассмотреть принятие обоих сирот как иногородних. До решения им разрешалось следовать с группой Матвея Савельевича. Для мальчишек составили временные проходные документы за подписью Унтербергера.
Из управления мы отправились в мастерскую Рябинина.
Егор Фомич выслушал нас, вытер руки ветошью и посмотрел на мальчишек.
— Работали хорошо. Правда, Кирька языком мелет, что твое помело, но от работы не отлынивает. Оська и вовсе с кожей ловко управляется, в основном упряжь чинил. Только держать обоих я не смогу. Как договаривались, присмотрел до вашего возвращения.
Кирька нахмурился.
— А море как же?
— Море никуда не денется, — сказал я. — Сначала грамоту выучишь, считать научишься и на хлеб зарабатывать. А потом подумаем, как вас в мореходные классы пристроить.
— В Лончаково порт есть?
— Пристань на Уссури имеется.
— Так это же река.
— Для начала и того хватит.
Егор Фомич собрал их нехитрые пожитки в мешок, и наша компания разрослась.
Двадцать четвертого января мы выехали из Владивостока на санях впятером.
Аркадий Игнатьевич остался в городе. Ему предстояло заниматься пленными, разгребать бумаги Ставрова и искать хромоногого Савина.
— К тридцатому успеть должны, — сказал дядька на прощание.
До Никольского добрались без задержки, считай, на одном дыхании. На следующей станции смотритель хотел поменять наших лошадей на гнедую кобылу и серого мерина.
Но ветеринарный ученик вовремя осмотрел гнедую и покачал головой. Из одной ноздри тянулась мутная слизь, дыхание было тяжелым.
— Эту никак нельзя, — сказал я.
Смотритель потянулся за открытым листом.
— Но тут подпись его превосходительства. Велено предоставить пару без задержки.
— Исправную пару, — добавил Бирюков.
Матвей Савельевич развернул бумагу.
— И про осмотр здесь тоже написано.
Смотритель поворчал, но все-таки увел гнедую ё. Через четверть часа нашлась другая кобыла. Ученик проверил ноздри, глаза и копыта, послушал дыхание, потом велел провести ее шагом вдоль двора.
Только после этого пару записали в журнал: масть, прежнюю станцию, время прибытия и осмотра.
Пришлых и станционных лошадей держали по разным сторонам двора. Сбрую обдали горячей водой, пряжки и ремни протерли карболовым раствором.
Открытый лист помогал, но ветеринарных правил он не отменял. Унтербергер об этом предупреждал не зря.
Наконец добрались до Григорьевки. Жердь на въезде по-прежнему стояла, но объезд уже обозначили вешками. Урядник Лебедев узнал нас и после проверки бумаг пропустил к отдельной коновязи.
За время нашего отсутствия тут пала еще одна корова.
— За пределами первых дворов новых случаев пока нет, — сказал Лебедев. — Хоть это хорошо.
На следующий день возле лесной развилки нас остановила казачья охотничья команда. Четверо верховых проверяли сообщения о лисах и волках, которые в последние дни все чаще подходили к жилью.
— Подозрительного зверя бьем на месте, — объяснил старший. — Туши сразу сжигаем.
Дальше дорога потянулась спокойнее, если не считать нашего темпа.
Кирька по-прежнему разговаривал за себя и того парня. Успел расспросить Матвея Савельевича про все пароходы, что ходят от Хабаровки до Лончаково, сообщить Семену, как правильно вязать морские узлы, и пообещать Оське должность первого помощника.
Оська больше смотрел. На станциях помогал менять упряжь и каждый раз проверял, не натирает ли хомут. На третий день я заметил, что оставшийся после обеда хлеб лежит у мальчишек сверху в мешке, а не спрятан за пазухой.
В Козловскую мы въехали днем тридцатого января.
Возле въезда стоял заслон. Прибывшие пары сначала отводили к отдельным коновязям. Еще несколько местных лошадей держали под наблюдением. Подозрительный фураж, найденный в одном из сараев, уже сожгли. Лошадей развели по разным конюшням.
Матвей Савельевич передал пакет Эпову. Пока в правлении ставили отметку, ветеринар осматривал наших лошадей. Потом сбрую снова пришлось снимать, чистить и обрабатывать. Сменную пару дали только через три часа. В итоге к Лончаково мы подходили уже в темноте.
Последние версты дорога была пустой. Нам не попалось ни встречных саней, ни всадников.
Уже почти добрались до станицы, как уперлись в длинную жердь, перегораживающую дорогу.
Потом между деревьями показались фонари. Я разглядел пятерых казаков с винтовками в руках. Рядом дымил котел с горячей водой.
— Не приближаться! — Один из караульных поднял руку. — Лошадей вправо, к вешкам!
Матвей Савельевич натянул вожжи. Я разглядел крыши станицы и достал часы, подаренные Унтербергером.
До дома оставалось меньше версты. А до утра, когда мне надо было везти Сашу в Козловскую, всего несколько часов. Но по всему видать, дело серьезное: в Лончаково карантин.