Страница 4 из 77
Разговор перескакивал с ледового побоища на китайские хлопушки, с хлопушек на артистов и недавнюю метель.
Олимпиада Васильевна вместе с гитаристом и Женей тоже собиралась в дорогу. Ей и без того предстояло явиться на рождественский прием в Хабаровке с опозданием, поэтому теперь все ждали, когда расчистят зимник.
Затем разговор неизбежно дошел до нашей свадьбы.
Крестный обратился ко мне:
— Как крещение пройдёт, отправишься к отцу Филарету. Пущай уж назначает день.
— Только не шибко спешите, — сказала Пелагея Александровна. — К свадьбе-то еще приготовиться надо.
— А когда готовиться? — спросила Саша. — У меня еще не все дошито.
— На святках за иглу не садись, не положено, — предупредила баба Серафима.
— Так мне только подол закончить…
Баба Серафима посмотрела на нее так, словно удивилась подобному незнанию.
— Кто на святках шьет, у того скотина слепнет.
Саша посмотрела на меня.
— Ты в такое веришь?
— Нет, но рисковать хозяйством перед свадьбой не след.
— Правильно говоришь, Андрюша, — одобрила баба Серафима.
Так начались святки.
Потянулась целая череда гостей, еды, песен и морозных вечеров. Казалось, Лончаково решило отоспаться и отгуляться за весь минувший год.
Без крайней нужды в праздники старались не работать. Женщины убрали прялки и шитье, приготовительный разряд освободили от учения. Даже охотники оставались в станице. Проливать кровь на святках считалось дурным делом.
Но совсем без работы не обходилось.
Печи сами себя не затопят, скотина церковных запретов не понимает: кормить и обихаживать ее надо каждый день. Караулы сменялись, разъезды выходили на реку.
Уже на второй день Рождества я заглянул в конюшню проведать Беркута. Следом появилась Саша.
— Попался.
— На чем?
— Работаешь.
— Так это не работа.
Я держал ведро, а Беркут пил, шевеля губами.
— А что?
— Уход за боевым товарищем.
Саша подошла ближе и протянула коню горбушку. Беркут осторожно взял угощение с ладони.
— Зимой без дела стоит, а ест как два быка.
— Не без дела. После ледяного купания ему тоже оклематься надо.
Она погладила Беркута по шее, а тот тихо фыркнул.
— После свадьбы его куда поставим? — спросила Саша. — Здесь оставишь?
— Сначала конюшню возле куреня надо справить. Так что пока здесь постоит.
— И сарай еще один нужен, и хлев, и дровник.
— Построим, Саша. Дай время.
К полудню зимник наконец расчистили.
Олимпиада Васильевна с гитаристом и Женей продолжили путь в Хабаровку. Провожала их почти вся станица. Овсянников выделил конвой до Венюково и подготовил бумагу, чтобы венюковские казаки приняли артистов под охрану и проводили дальше, до Казакевичевой. На почтовых станциях их должны были принимать и размещать без проволочек.
Певица обещала еще когда-нибудь завернуть в Лончаково, но по ее голосу было понятно: сама не знала, случится ли такое.
Женя перед отъездом долго жал Олегу руку и обещал написать новую песню. Потом полез в сани, устроился между матерью и гитаристом и все оглядывался на станицу, пока они не скрылись за поворотом.
К концу недели пришла весть от Ильки.
Из гасяна явился Сула, гольд-проводник. Он привез короткую записку, продиктованную другом.
Жар у побратима больше не поднимался, рана затягивалась хорошо. Пасса уже разрешал ему понемногу ходить по гасяну в сопровождении Анды. Илька поздравлял нас с праздником.
Новость эта была, пожалуй, лучшим подарком, полученным мной на Рождество.
Вечерами начинались игранчики. Молодежь собиралась то в большой горнице гостевого дома, то в куренях. Сашка Меренский играл на тальянке, и после первых же переливов под окнами собиралось много народу.
На одни такие посиделки ближе к ночи заявились ряженые.
Впереди шел медведь в вывернутом тулупе, за ним прыгала коза с деревянными рогами. Следом ковыляла горбатая старуха с берестяными зубами, а замыкал шествие черт с длинным красным языком.
Черт оказался чересчур высоким и широкоплечим.
— Моренченко, — сразу определил я.
— Почему Моренченко? — удивился тот из-под маски.
— Уж больно здоровый для уссурийского черта. Да и лампасы красные, кубанские небось!
— А может, я настоящий черт на государственной службе?
Коза заблеяла и попыталась забодать Овсянникова. Атаман терпеливо отвел рога рукой.
А вот когда ряженые разыграли станичный сход, Глебу Маркеловичу стало уже не до улыбки.
Медведь сел за стол, ударил деревянной ложкой и басом объявил:
— Порядку в станице нынче нет. Потому всех виноватых назначаю невиноватыми, а невиноватых пошлю снег чистить.
Черт, изображавший писаря, подал ему лист бумаги вверх ногами:
— Тут донесение, ваше благородие.
— От кого?
— От китайского императора. Жалуется, что казаки у него хунхузов без спросу бьют.
Народ загоготал.
Овсянников досмотрел представление до конца, затем поднялся.
— После праздников всю эту нечисть отправлю конюшни чистить.
— Так нельзя! — крикнул кто-то из ряженых.
— На святках работать грех!
— А вы не работать будете, а грехи отрабатывать.
Праздники катились своим чередом, и за игранчиками незаметно подошло первое января.
Утром на Новый год станичные мальчишки обсыпали меня овсом с ног до головы, посевали по углам куреня и звонко желали, чтобы наступивший год оказался куда богаче прежнего.
Я вытряхнул овес из-за воротника и задумался.
Наступил 1890 год.
В этом году должна состояться наша с Сашей свадьба. Илька, Бог даст, окончательно оправится от раны. Немало дел предстоит и по хозяйству в собственном курене.
А где-то за тысячи верст отсюда, в Петербурге, уже решают, как и когда начинать ту самую большую железную дорогу, которая однажды пройдет через весь наш край.
Скучать в 1890-м, похоже, не придется.