Страница 25 из 77
До поста добрались уже затемно. Еще издали увидели огни над берегом и услышали собачий лай. Возле заставы нас окликнул часовой, выяснил, кто едет, и пропустил к станции.
Во дворе было людно. Грузовой обоз занял почти весь навес. Сани стояли в два ряда, между оглоблями водили распаренных лошадей, у колодца ругались возницы.
У дверей вертелись двое мальчишек. Старшему было лет тринадцать. В огромной не по росту мохнатой шапке он таскал на кухню поленья и умудрялся одновременно разговаривать с поварихой, возницей и чьей-то горничной. Второй, примерно на год помладше, сидел на перевернутом ведре, будто грелся у стены, но глазами провожал каждого, кто входил во двор.
Я отметил их потому, что тихий первым посмотрел не на нас, а на винтовки и переметные сумы.
Станционный служитель принял подорожную и разрешение на сменных лошадей. Долго сверял печати, потом внес наши имена в книгу.
— Пара будет, — сказал он. — Нынче вот получили. Только ночью выдавать не станем. Конюх уже почивает, да и вам принимать скотину впотьмах ни к чему. На рассвете осмотрите и распишетесь.
— Нынешних куда? — спросил я.
— Ставьте в третье стойло, пока только расседлайте, но не поите.
Мы устроили лошадей. Я снял седло, обе сумы и скатку. Деньги еще во дворе переложил во внутренний карман, там же держал подорожную и остальные бумаги. Винтовку повесил на плечо, револьвер оставил на поясе.
Семен поступил так же.
В конюшне остались только седла, уздечки и то, что полагалось лошадям. Дорожный скарб внесли в общую комнату и сложили у стены рядом с лавкой, на которой и собирались спать.
Внутри яблоку негде было упасть. На лавках и прямо на полу разместились обозники. За столом ужинали двое служивых. У дальней стены сидела дама в темной шубе. Рядом хлопотала пожилая горничная, а ее возница дремал на сундуке возле двери.
Дама выглядела не столько важной, сколько измученной. При каждом стуке во дворе поднимала голову и спрашивала, долго ли еще до утра. Горничная в третий раз уверяла ее, что деньги и вещи целы.
Мальчишки проникли следом за нами. Говорливый принес охапку дров и принялся помогать у самовара. Второй устроился возле печи, прикрыл глаза, но выбрал место, откуда видел обе двери.
Они едва заметно переглянулись.
Я решил, что это обычные станционные оборванцы. Кормятся мелкими поручениями и ждут, к какому обозу удастся прицепиться.
Повариха принесла нам гороховую похлёбку и хлеб. Мы едва успели взяться за ложки, когда дама подозвала станционного служителя.
— Сколько за комнату, самовар и постой возницы?
Тот назвал сумму. Дама раскрыла ридикюль, достала небольшой сафьяновый кошелек и отсчитала деньги. Горничная стояла рядом и шепотом сверяла, не переплатила ли хозяйка.
Рассчитавшись, дама убрала кошелек, но металлическая застежка ридикюля не закрылась. Она надавила еще раз, не попала в замок и отвлеклась на возницу, который проснулся и попросил чаю.
Потом встала, чтобы снять шубу, а кошелек выскользнул из приоткрытой сумочки и упал под лавку.
Тихий мальчишка у печи открыл глаза. Говорливый шагнул в сторону и накрыл кошелек стоптанным сапогом. Я отложил ложку и стал наблюдать.
Он мог окликнуть даму. Мог поднять кошелек при всех. Вместо этого посмотрел на товарища. И тот уронил полено.
Оно с грохотом прокатилось по полу и ударилось о ножку стола. Несколько человек обернулись. Мальчишка у печи вскочил, принялся извиняться и тут же потребовал у поварихи кипятку.
Говорливый нагнулся поправить сапог, и кошелек сразу исчез в рукаве.
Я встретился взглядом с Семеном и едва заметно покосился на дверь.
Рыжий понял. Переставил кружку, поднялся, словно хотел размять ноги, и встал между мальчишками и выходом.
Шум поднялся почти сразу.
— Лукерья, кошелек! — дама обеими руками раскрыла ридикюль. — Где мой кошелек?
Горничная заглянула внутрь, ощупала подкладку, полезла под лавку.
— Давеча же тут был, Надежда Павловна. Сама видела.
— Не мог он пропасть!
Станционный служитель начал уверять, что найтись он должен непременно. Дама указала сначала на работников кухни, потом на обозников.
— Закройте двери. Никого не выпускайте!
— Да мы почитай час тут сидим, — возмутился седой возница.
— Значит, обыскать всех надобно. Деньги немалые.
Хозяин станции вышел из кухни, вытер руки о передник и задвинул засов. Комната сразу загудела. Кто-то предлагал перевернуть лавки, кто-то требовал сперва проверить прислугу.
Мальчишки стали понемногу отступать. Тихий держался ближе к печи, говорливый двигался к двери, будто его теснила толпа.
Семен положил ему ладонь на плечо.
Мальчишка замер.
— Дяденька, мне пройти требуется.
— Обождешь.
— Крайняя необходимость имеется.
— До утра потерпит?
Надежда Павловна заметила их.
— Вот эти! Я сразу сказала Лукерье, что оборванцев нельзя пускать, зовите урядника.
Говорливый втянул голову в плечи. Тихий бросил взгляд на окно, прикинул расстояние и понял, что не успеет.
Рыжий чуть сильнее сжал пальцы.
— Да он у вас ничего не украл. Кошелек выпал, малой поднял и вернуть хотел. Так ведь?
Мальчишка посмотрел на него. На лице сперва мелькнуло недоверие, затем понимание. Он расправил плечи, насколько позволяла ладонь Семена.
— Всенепременно, милая барышня.
Кошелек выскользнул из рукава прямо в ладонь Семена. В комнате разом стихло.
Надежда Павловна взяла кошелек двумя пальцами, словно он успел испачкаться.
— Если вернуть хотел, отчего же в рукав спрятал?
Мальчишка ответил с такой серьезностью, будто речь шла о казенном имуществе:
— Для сохранности-с.
У Семена дернулись губы, но он сохранил суровый вид.
— Пересчитайте, — сказал я.
Дама развязала кошелек. Руки у нее дрожали. Лукерья ей помогала, и после пересчета все оказалось на месте. Мальчишка не успел даже развязать шнурок.
— Деньги на месте, Надежда Павловна, — объявила горничная.
— Это ничего не меняет. Он спрятал кошелек. Я требую урядника.
Из толпы уже послышались предложения самим выпороть воришку, пока урядник спит. Говорливый снова ссутулился. Его товарищ у печи побледнел, но с места не двинулся.
— Меняет, — возразил я. — Ущерба нет. Кошелек вы обронили, малой его поднял. Мы с товарищем это видели.
— И вы позволили ему спрятать мои деньги?