Страница 21 из 77
Чугунов при виде рыжего богатыря с двумя шашками наверняка выскажется емко, но хранить лубок будет бережно. Это к гадалке не ходи.
— Берем, — решил я. — Только заверните получше. Нам до Владивостока ехать.
Лавочник отсчитал десять экземпляров, переложил тонкой бумагой и свернул вокруг деревянной палочки. Снаружи обернул промасленным полотном и перевязал бечевкой.
Получилась трубка длиной почти в аршин.
— Не мочите, а то краска потечет. И поперек седла не кладите, переломаете.
— Сбережем, будь покоен, — пообещал Рыжий.
Мы рассчитались. Я убрал свечи в ранец, а Семен пристроил сверток с картинками под мышкой.
В этот миг дверь лавки распахнулась. На пороге появился давешний дежурный из правления. Дышал тяжело, папаха съехала набок.
— Вы чего так долго?
— Сход закончился?
— Покуда распустили. Пулей ступайте, пока станичники атамана опять зерном не озадачили.
Обратно мы рванули почти бегом. Семен нес лубки, словно важные карты.
Из правления выходили казаки. Одни выглядели довольными, другие продолжали спорить прямо на крыльце. Возле двери уже ждал Эпов.
— Заходите, — сказал он с порога.
Петр Петрович взял записку урядника, пробежал глазами и опустился на стул.
— Что же за напасть на начало года, — проговорил он. — Давеча еще одну лисицу возле станицы подстрелили.
— В тайге?
— За последними огородами, у навозной ямы. Среди бела дня вышла. Собаки на нее поднялись, а она не ушла, наоборот, сама кинулась. Хорошо, Митрич с ружьем рядом оказался. Пристрелил и сжег там же.
— Тоже слюна брызгала?
— Говорит, пасть мокрая, на ногах плохо держалась. Я тогда решил: старый подранок или от голода совсем одурела. Теперь уж не знаю.
Никита Васильевич развернул журнал.
— Давайте по порядку, Андрей. Когда из Лончаково выехали?
Я назвал время.
Писарь уточнил, на какой версте встретили лису, с какой стороны она вышла, кто стрелял и сколько раз. Записал, что зверь бросился на лошадей, укусил мерина за левую переднюю ногу, после чего тот поскользнулся и получил перелом.
— Масть и приметы мерина?
Никита Васильевич заглянул в выданную ведомость.
— Гнедой, узкая белая звездочка на лбу, правая задняя нога по бабку белая. Из нашей конюшни, по бирке сорок второй.
— Все верно.
Писарь проговорил, сверяясь с записью:
— Добит из револьвера по причине неисправимого перелома и укуса лисицы, возможно, больной водобоязнью.
Он подвинул книгу ко мне. Я прочел запись и расписался. Следом поставил подпись и Семен.
Достал подорожные и разрешение получать сменных лошадей. Эпов сверил печати.
— Выдадим другого.
Он вызвал дежурного.
— Скажи конюху подобрать спокойного мерина. Осмотреть при Громове, подготовить к дороге, покормить.
— Слушаюсь.
Когда дверь закрылась, я спросил:
— Новых случаев после тех трех кобыл не было?
— Не было, — ответил Эпов. — Остальная скотина внешне здорова. Дворы обходят утром и вечером. Ту конюшню пока держим пустой. Отчего кобылы пали, так и не знаем.
Он потер лоб.
— Амбар еще не успел остыть, лисицы к жилью прут, теперь вот ваш мерин… Чтобы разом столько напастей, такого и не припомню.
Пока конюх подбирал лошадь, нас напоили горячим чаем. Петр Петрович велел Никите Васильевичу оформить отдельное донесение по случаям с дикими животными и передал его мне: по прибытии во Владивосток надлежало сдать в Приморское областное правление, на имя областного ветеринарного врача.
Нового мерина привели минут через двадцать. Гнедой, невысокий, но крепкий.
— Этот под седлом смирно идет, — сказал конюх. — На почтовой гоньбе ходил, выстрелов не пужается.
Я осмотрел глаза: чистые, без мути и гноя. Поднес ладонь к ноздрям, послушал дыхание, ощупал сухожилия, поднял каждое копыто, проверил подковы и шипы. Ни припухлости, ни явного воспаления. Шерсть гладкая.
— Пройдись, будь добр.
Конюх провел мерина шагом. Конь не прихрамывал, повод не рвал, а вернувшись, снова полез к торбе с овсом.
— Гожий мерин. Беру.
Оседлали моим седлом. Перерезанную подпругу заменили и отдельно вписали в ведомость. Я затянул приструги, проверил путлища и приторочил сумы.
Мы простились с Эповым и выехали из Козловской.
До последних дворов шли шагом. Когда правление и церковный купол скрылись за поворотом, Семен придержал коня.
— Андрюха, ты что молчишь? Неужто удумал чего опять?
— В гасян к Ильке заехать надо, Сема. Думаю, как обернуться пошустрее.
Рыжий недовольно выдохнул.
— Братка, у нас приказ. Награждение ко времени привязано, и не только оно. Мы уже часов пять потеряли, а тут крюк давать, да еще частично назад.
— Отсюда до гасяна верст пять. На все про все уйдет не больше двух часов.
— Если не задержимся. Дорога зимняя, а дядька твой ясно сказал: идем впритык.
Перед глазами снова встала лиса, вцепившаяся в ногу мерина.
— Люди каждый день на промысел выходят. Ребятишки возле леса носятся, собаки свободно бегают. Анда кормится сам. Попадется такая лиса охотнику, беда будет. А ежели тигр заразится? Это тебе не лисица.
Семен поправил ремень винчестера.
— Они же тайгу лучше нашего знают, Андрюх!
— Тайгу знают. А про такую хворь могут и не знать. Мы сами про зайцев услышали перед самым отъездом. Надо предупредить. Потом наверстаем, поспим поменьше, нам не привыкать!
Рыжий несколько мгновений смотрел на меня, потом оглянулся на зимник.
— Ну, погнали, Абиссинец, коли так.
На ответвлении мы свернули с тракта.
Дорога к гасяну шла вдоль замерзшей протоки. Под снегом темнела колея от полозьев. Шли рысью, где позволяла дорога, переходили в намет и добрались быстро.
У опушки нас встретил собачий лай. Две собаки рванулись навстречу, но, почуяв знакомый запах, остановились. Одна завиляла хвостом, вторая продолжала лаять и пятилась к жилищам.
— Узнали вроде, — сказал Семен.
— Только беспокойные они чего-то.
Я привычно вглядывался в сторону де Пассы.
Раньше Анда либо выходил навстречу, либо обнаруживался возле шамана. Иногда его сперва замечали лошади: начинали храпеть и косить глазами туда, где полосатая туша лежала в снегу.
Теперь тигра нигде не было, и от этого на душе стало неспокойно.
Навстречу вышла Анинэ. На ней был короткий меховой халат, волосы убраны под темную повязку. Девушка окликнула собак, и те быстро угомонились.