Страница 20 из 77
Дежурный пожал плечами.
— Пока не договорятся. С зерном быстро не бывает.
— Тогда проводи нас к есаулу Медведеву, — предложил я. — Михаил Валерьянович записку примет и с конюшней распорядится.
— Тоже не выйдет. Он там же, с Петром Петровичем ведомости сверяет.
Я спрятал записку за пазуху. Пропускать нас дежурный явно не собирался, а стоять на крыльце и слушать спор о четвертях зерна можно было до морковкина заговенья.
— Пойдем, Сем.
— Куда?
— Пока суть да дело, свечи выберем.
Он уставился на меня.
— Какие еще свечи?
— Венчальные. Саша говорила, в Козловской лучше взять. Нам все равно ждать придется.
Дежурный подсказал, что церковным товаром торгуют в крайней лавке возле Николаевской улицы. Коней оставили у правления, а имущество сложили под навесом.
Нужную лавку мы нашли по выставленным в окне иконам. На прилавке лежали молитвенники, связки тонких свечей и раскрашенные печатные листы.
За самим прилавком стоял сухонький мужичок в жилете и полотняной рубахе, с пенсне на носу. Он оглядел нас исподлобья и задержался взглядом на винтовках.
— Чего желаете, господа?
— Две венчальные свечи бы нам нужны, — сказал я.
Лавочник скрылся за занавеской и вернулся с длинной коробкой. Внутри лежали свечи, переложенные бумагой: простые и украшенные восковыми цветами, перевитыми полосами и золочеными бумажными ободками.
Я выбрал две из темно-желтого воска, без цветов и позолоты. Саша просила простые.
— Эти долго горят? — спросил Семен.
— На венчание точно хватит, — ответил лавочник.
Он обернул свечи бумагой, уложил между двумя тонкими дощечками и перевязал тесьмой.
— Так в дороге не поломаете. Только возле печи не держите, а то поплывут.
— Благодарствую.
Я уже полез за деньгами, когда Семен повернулся к стене и замер.
— Андрюха.
— Чего еще?
Он не ответил. Подошел к стене, где висели раскрашенные листы, и снял один.
Крупными буквами на нем значилось:
«РУССКИЕ КАЗАКИ В АФРИКЕ. РАЗОРЕНИЕ НОВОЙ МОСКВЫ И ЛИХОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ ИЗ ФРАНЦУЗСКОГО ПЛЕНА».
Ниже красовался рисунок.
Слева среди пальм стоял форт с русским флагом. По нему палили три французских корабля. Справа казаки уже захватывали огромное военное судно. Посреди палубы возвышался рыжебородый богатырь с двумя шашками: одной размахивал над головой, второй указывал на французского офицера, летевшего за борт.
Возле мачты другой казак разрывал на себе цепи.
На дальнем берегу торчали остроконечные пики гор. Еще там бродил верблюд, а под пальмой лежал желтый лев с почти человеческим лицом.
Я некоторое время разглядывал эту картинку.
— Ну? — спросил Семен.
— Красиво.
— Вот именно. Неужто не понял? Вон же я.
Он ткнул пальцем в рыжебородого богатыря.
— У тебя тогда и шашек-то не было.
— Художнику виднее, что у меня было, а чего нет, — засмеялся Семен.
— А меня здесь вовсе нет.
Рыжий осмотрел лист и указал на казака, разрывающего цепь.
— Вот ты.
— Этот мужик раза в два меня шире.
— Отчего же? В плечах сходство имеется.
— У него усы до груди.
— Так художник тебя приукрасил. Правду бы нарисовал, люди не поверили бы.
К нам подошел лавочник.
— Хороший лубок. Третьего дня почтовым обозом из Владивостока привезли. Быстро разбирают.
— Это во Владивостоке рисовали? — спросил я.
Торговец перевернул лист и прищурился, отыскивая мелкую строку.
— Санкт-Петербургская художественная литография… Художник Ф. А. Лапшин.
Я не сразу понял, что он прочел.
— Кто? Кто, говоришь?
— Лапшин, — повторил торговец. — Ф. А.
Я выхватил у него лист и поднес ближе к окну. Под картинкой и вправду стояло: «Художник Ф. А. Лапшин».
Фамилия могла совпасть. Инициалы тоже. Но человек, знавший столько подробностей про Африку, у нас был один: Федор Анциферович.
— Андрюха, ты видал? — Рыжий ткнул пальцем в подпись. — Я его на «Метеоре» за французские списки чуть не пристрелил, а он теперь про нас лубки рисует! Во дает!
— Да уж, — выговорил я, разглядывая мелкие буквы. — Вот от кого не ожидал.
Почитай год от него ни слуху ни духу. И вдруг встретились в козловской лавке на листе бумаги.
Я снова посмотрел на лубок и невольно улыбнулся.
— Значит, до Петербурга наш доктор все-таки добрался. И, гляди, про нас не забыл.
В лавке находились еще две покупательницы и мальчишка лет десяти. Услышав разговор, они придвинулись ближе.
— А вы и вправду там были?
— Были, — важно подтвердил Рыжий. — На этом самом корабле.
— И француза за борт бросали?
— Не бросали мы никого, — ответил я. — Команду связали и заперли.
— Так на картинке вон летит.
— Художник шибко торопился, веревку дорисовать не успел, — объяснил Семен.
Одна из женщин перекрестилась.
— Это сколько же вас было, чтобы целый корабль захватить?
— Пятнадцать всего, — сказал Рыжий. — Почти все кубанские казаки. А еще доктор с нами был, который теперь вон художником заделался.
Мальчишка показал на льва.
— А такого страшного зверя и правда видали?
— Видали. Только наши тигры куда страшнее, — ответил я.
Мальчишка распахнул глаза. Лавочник тоже посмотрел на нас с новым интересом.
— Выходит, вы из тех самых казаков?
— Выходит так, — не стал я отрицать.
Рыжий уже держал в руках несколько листов.
— Почем они?
— По пяти копеек за лист.
— Десять заворачивайте.
Лавочник решил, что ослышался.
— Сколько?
— Десяток.
— Тебе зачем столько? — спросил я.
— Подарки. Себе одну оставлю. Анне Григорьевне привезу. Пущай знает, возле кого носом воротит. Еще одну отправлю за Турий Рог.
Я улыбнулся, а Семен покосился на лавочника.
— Девушке одной. Она мне папаху добрую справила, надо и отдарок сделать.
— Что, обеим одинаковые картинки подаришь?
— История-то у меня одна, Андрюха. Не поеду же опять в Африку ради новых картинок.
Рыжий пересчитал листы.
— Пять мне, а пять тебе.
Я хотел сказать, что мне столько не требуется, но подумал и согласился. Одну подарю Саше, вторую крестному. Олегу с Татьянкой лучше тоже отдать отдельную отложить. Одну завезу Ильке, последнюю отправлю на Кубань Федору Николаевичу. Может, до него эта картинка еще не добралась.