Страница 13 из 77
Радость получилась странная. Вместо кредитных билетов перед глазами встал наш кубанский двор, в котором прошло мое детство. Беленые стены, вишни у плетня, тень старой груши, батя у коновязи. Сама земля-то не продавалась, станичный надел оставался общинным. Но курень, сад и все, что семья годами поднимала своими руками, теперь уместилось в этом бумажном свертке.
Я аккуратно сложил купчую и письмо.
— Все верно? — спросил почтмейстер.
— Верно.
Деньги убрал во внутренний карман. Теперь там лежали рядом мое прошлое и мое ближайшее будущее: кубанская купчая и запечатанный служебный пакет с моим направлением во Владивосток.
К вечеру дела закончились. Эпов определил нас в гостевой дом: теплая комната, три узкие кровати, стол и маленькое окно в морозных узорах.
На кухне подали щи, саломаху с мясом и крепкий чай с колотым сахаром. После дороги и беготни по Козловской горячее пришлось к месту.
Когда посуду унесли, дядя достал из саквояжа ведомость, чернильницу и два пакета.
— Теперь дела служебные. Андрей, получишь причитающееся жалованье и деньги на дорогу.
Я расписался напротив своей фамилии. Дядя отдельно отсчитал жалованье и служебные деньги под отчет.
— А Семену? — спросил я.
— Бирюков получит сам и сам же распишется.
Аркадий Игнатьевич закрыл ведомость.
Я рассказал о разговоре с отцом Филаретом.
— Третьего февраля, после обедни. Во втором часу все проведем.
Дядя перестал укладывать бумаги.
— Третьего, говоришь?
— Так батюшка назначил.
Матвей Савельевич поднял глаза от кружки.
Аркадий Игнатьевич на несколько мгновений замолчал. По тому, как шевелил губами, я понял: считает дни.
— От Козловской до Владивостока больше пятисот верст. Даже зимником путь неблизкий.
Успеем ли?
— Если идти обычным обозом, то точно не обернетесь.
Он постучал карандашом по столу.
— И во Владивосток вы идете не для того, чтобы отметиться в канцелярии и сразу повернуть назад.
— Значит, нужны сменные кони, — сказал Матвей Савельевич.
— Или по две лошади на человека, — добавил я. — В дороге менять, да и на станциях, где получится.
— Получится не везде, — отозвался Рогов. — На южном тракте почтовых лошадей немного, да и дают неохотно.
Аркадий Игнатьевич кивнул.
— Ладно, это решим. Подготовим подмены на нескольких участках. Китайские лошади выносливые, но и их загонять нельзя. Сто верст на одной не пройти.
Он еще раз прикинул сроки.
— Так и так выходит впритык, Андрей.
На том разговор закончился. Деньги я переложил в поясной кошель под рубаху. Пакет Овсянникову оставил во внутреннем кармане полушубка, который повесил у изголовья. Щеколду с петлями сунул под кровать.
Легли рано. За стеной еще долго ходили люди, хлопала наружная дверь, кто-то смеялся во дворе. Потом гостевой дом затих.
Проснулся я от звона в ушах. Первый удар колокола выдернул из сна, не дав досмотреть его. Я открыл глаза и несколько мгновений не понимал, где нахожусь: чужой потолок, окно справа, у стены темный сундук.
Второй удар, третий.
Твою ж… Да это набат.
На улице закричали. Мимо окна пробежали люди. Где-то совсем близко затрещало дерево.
— Пожар, — сказал Матвей Савельевич.
Он уже сидел на кровати и натягивал сапоги. Аркадий Игнатьевич поднялся почти одновременно со мной.
Одевались в темноте. Я накинул полушубок, проверил пакеты во внутреннем кармане и выбежал следом за дядей.
Над Козловской стояло зарево.
Горел большой станичный хлебозапасный амбар за правлением. Пламя уже поднялось над крышей и рвалось длинными языками. Снег на площади отливал багровым, по нему метались черные тени.
— К амбару! Вёдра сюда! — гремел голос Эпова.
Станичники выстроили цепь от колодца. Ведра шли из рук в руки, вода плескалась на сапоги и тут же схватывалась ледяной коркой. Со стороны реки подвозили бочки на санях. Другие забрасывали снегом стены соседнего склада.
К амбару было не подойти. Жар бил в лицо за десяток саженей. Сухие бревна трещали, из-под кровли с гулом вырывался огонь.
Матвей Савельевич огляделся.
— Водой амбар уже не потушить. Соседние крыши мочить надо, дабы не перекинулось.
Он подхватил пустое ведро и встал в цепь. Мы с дядей сделали то же самое.
— На конюшню искры идут! — крикнул кто-то.
Ветер и вправду нес снопы искр к хозяйственным постройкам. Казаки полезли на крыши, сбивали тлеющую дрань метлами, засыпали снегом. Лошади в ближайшей конюшне били копытами и ржали.
— Выводите их! — распорядился Эпов. — Всех ставьте на площади!
Ворота распахнули. Первую пару вывели спокойно, но следом вырвался гнедой мерин, сбил человека и понесся через площадь с обрывком недоуздка. Ему наперерез бросились двое казаков.
Я передал ведро дальше и посмотрел на амбар. Пылала уже вся кровля, огонь пробивался между венцами. Сухое дерево, зерновая пыль, тяга под крышей делали свое, но слишком уж быстро огонь набрал силу.
Внутри что-то тяжело рухнуло. Из дверного проёма вылетело облако искр и люди отшатнулись в сторону.
— Назад! От стены назад! — закричал кто-то.
Зерно спасти уже и не пытались, больше отбивали соляной склад, конюшню и маленький сарай с пожарным обозом. Бочки подкатывали ближе и черпали ведрами воду.
Колокол бил без остановки. Гул смешивался с треском, криками и испуганным ржанием лошадей.
Я поднял очередное ведро на крышу соседнего строения. Казак наверху вылил воду на дрань и крикнул:
— Ещё давай!
В этот миг крыша хлебного амбара прогнулась. Сначала медленно, словно под тяжестью снега. Потом средняя часть разом провалилась внутрь. Над площадью взметнулся столб пламени и искр, а ветер, будь он не ладен, подхватил их и понес к конюшням.
— Загорелось! — заорал кто-то. — Соседняя крыша загорелась!