Страница 48 из 91
Глава 18. Тени старого дома
Вечером Ганс-Старший, прихватив Марту и маленькую Ильзу, отправился к старому отцовскому подворью, неся в руках заветные свертки с песочными коржиками.
Старый Ландберт, прослышав, что пришел его старший сын, с трудом приподнялся со своего места на теплой печи. Переступив порог, Ганс-Старший увидел, что отец улегся спать в такую рань. Не успел он встревоженно спросить: «Отец, что с тобой?», как старик зашелся тяжелым, сухим кашлем.
Старая Гертруда, сидевшая рядом и легонько похлопывавшая мужа по спине, укоризненно произнесла: — Да вот, третьего дня просквозило твоего отца, занемог старик.
Ганс-Старший огляделся по сторонам: в горнице сидел лишь второй брат, Ганс-Средний, а вот Младшего нигде не было видно. Ландберт слабо махнул рукой, показывая, что тревожиться не стоит. — Как там твоя стройка продвигается? — с глухим участием спросил старик. — Ров под каменную ограду мы уже полностью закончили, отец. Теперь ждем, когда каменотесы доставят бутовый камень и сразу начнем поднимать стены.
— Вот и ладно, — Ландберт согласно кивнул. Он хотел было сказать, чтобы сын поторапливался со строительством, но тут же вспомнил, что Ганс-Младший и пальцем не ударил, чтобы помочь родному брату на пустыре. От этой мысли старику стало совсем горько и тоскливо на душе. Всю свою жизнь он свято верил в крестьянскую мудрость: «Семья это корень, а братья чистое золото». И надо же было случиться такому, чтобы собственный любимый младший сын на старости лет так жестоко ударил его по лицу своим эгоизмом.
А ведь старик еще совсем недавно за спиной у Ганса-Старшего строил планы: думал отдать его законную долю Младшему, надеясь, что тот будет помнить благодеяние старшего брата и присмотрит за ним на склоне лет. Староста тогда обругал его последними словами и теперь Ландберт понимал, брат был кругом прав. Он, старый дурак, просто тешил собственное тщеславие и принимал желаемое за действительное.
Тяжело вздохнув, старик устало и безжизненно произнес: — Возвращайся к себе на подворье, Ганс. Сейчас на твоих глазах барбарис сушится, оставлять участок без присмотра никак нельзя, лихие люди мигом всё растащат.
Видя, что отец совсем лишился сил и не настроен на долгие разговоры, Ганс-Старший вежливо попрощался и вышел на крыльцо. Ганс-Средний молча последовал за ним, чтобы проводить брата до ворот. — Брат, да что у вас тут стряслось-то на самом деле? — не выдержал Ганс-Старший. Но Средний не мог и не хотел выдавать перед старшим братом грехи своего Младшего, а потому лишь угрюмо потупил взор и промолчал.
Видя такую скрытность, Ганс-Старший сразу догадался, откуда дует ветер и не стал настаивать. Он лишь расспросил брата, приходил ли к отцу городской лекарь, и, услышав, что тот уже осмотрел больного и не нашел опасности для жизни, заметно повеселел. Сказав, что заглянет на усадьбу завтра, Ганс-Старший обнял брата, взял под руку Марту, прижал к себе Ильзу и семья неторопливо зашагала обратно к своему родному соломенному навесу под сенью звездного неба.
С тех пор как Марта заглянула в свою амбарную книгу и с удивлением обнаружила, что жареная речная мелочь обходится хозяйству куда выгоднее и сытнее, чем обычная яичница, она больше не спорила с дочерью. Стоило ей завидеть у деревенской мельницы того самого плечистого рыбака с мокрыми плетеными сажалками, она без лишних слов позволяла Ильзе выбирать рыбу по своему вкусу. В конце концов, самая крупная рыбешка у этого торговца едва тянула на полфунта, обычные озерные карасики, за которые он просил по пять медных грошей за штуку. Купи две такие рыбины, добавь к ним брусок белого творожного сыра за три гроша, припусти в одном котле и вот тебе роскошная похлебка на всю семью всего за тринадцать монет. Всяко дешевле, чем покупать мясной отруб у мясника.
Но сегодня они вышли со двора пораньше. Едва Ильза подбежала к рыбному прилавку, её глаза восторженно округлились: в чане с чистой ключевой водой лениво шевелили плавниками два роскошных речных окуня. «Окунь со свежей луговой люцерной!» — мысленно ахнула Ильза. В её прежней жизни это было самое изысканное, самое утонченное блюдо, вкус которого не могла затмить ни одна столичная диковинка.
— Дяденька, а за этих сколько просишь? — звонким голоском спросила девочка. Рыбак, завидев свою маленькую постоянную покупательницу, проявил редкое терпение и добродушно ухмыльнулся: — Это, дочка, "куриные грудки" речные. Для тебя, так и быть, отдам по десять грошей за штуку.
В окрестных городах богатые господа и купцы, когда покупали рыбу к праздничному столу, всегда выискивали тяжелых толстолобиков или амуров весом не меньше трех фунтов. Во-первых, мясо у них жирное, а кости крупные, есть удобно, не поперхнешься. А во-вторых, для доброго предзнаменования. Несет такой хозяин огромную рыбину через весь рынок, соседи диву даются: «Ого, какой знатный избыток!» А покупатель в ответ важно кланяется: «Да уж, нынче чистый избыток уродился!» А вот благородного окуня простые люди в этих краях издавна прозвали «речной куриной грудкой». В его крестьянском названии даже слова «рыба» не было. Считалось, что его покупают лишь те бедняки, у которых нет денег на настоящую домашнюю птицу, вот и берут окуня, чтобы хоть как-то утешить себя вкусом, похожим на нежное белое мясо.
Ильза прикинула на глаз: каждый окунек был длиной почти в ладонь с четвертью, весом никак не меньше фунта. Она стрелой метнулась к матери, выпросила заветные монеты и бережно переложила добычу в свою корзинку. Рыба была у нее и теперь Ильза знала, что делать: «Срочно бежать к лугу и косить сочную траву!»
Эта луговая трава была не чем иным, как молодой люцерной. В своей прошлой жизни Ильза лишь после посещения одной знаменитой загородной усадьбы узнала, что это кулинарное чудо, за которое городские господа платят немалые серебряные монеты, обычная сорная трава с тремя сердечками-листочками на стебельке. В парке у её прежнего дома эта зелень ковром стлалась вдоль дорожек, а на бронзовой табличке было строго выбито: «Люцерна посевная». Живучесть у этой травы была поразительной, дай ей хоть горсть земли, и она попрет в рост. В прежнем мире она умудрилась разрастись от сырых низин до самых дальних горных хребтов. В этом же веке у нее не было красивого имени, никто не звал её люцерной, для местных крестьян она оставалась безымянной сорной травой, которую косили разве что на корм свиньям. Благо росла она на каждом шагу: все межи, канавы и обочины дорог вокруг деревни были усыпаны этими сочными зелеными коврами, знай себе кланяйся да собирай.