Страница 27 из 91
— Отец, — нерешительно подал голос Ганс-Младший. — А что если вдобавок к этому отписать брату Фрицу еще и долю в наших общинных лесных угодьях?
Ганс-Младший понимал, что в нынешнем положении ему самому лучше помалкивать и не высовываться. Но он слишком хорошо знал своего младшего брата: мать так сильно разбаловала Фрица, что на любой тяжелой работе тот всегда искал повод схалтурить и переложить бремя на чужие плечи. Просто раньше впереди них всегда нерушимой стеной стояли старший брат и он сам, поэтому отец до сих пор не замечал лени младшего сына.
Если Фрицу действительно придется вести хозяйство самостоятельно, без чужой помощи, его семье придется несладко. Фриц и вполовину не был таким трудолюбивым и выносливым, как изгнанный Ганс-Старший, да и молодая жена Фрица, изрядно уступала работящей и прижимистой Марте.
И единственное, чем Ганс-Младший мог сейчас помочь брату, не навлекая на себя гнев старейшин, это предложить выделить ему участок леса на склоне. Эти лесные наделы отец выкупил у общины уже после того, как отселил старшего сына. Причем Ландберт тогда взял сразу два участка, явно рассчитывая в будущем наделить и младших сыновей. Что же касается остального имущества — Ганс-Младший, даже при всем желании, не посмел бы просить больше. Второй дядя Клаус зорко следил за каждым их шагом.
То, что отец сегодня так внезапно затеял новый раздел, явно было прямым приказом дяди Клауса. Сейчас во всем их крестьянском роду Клаус обладал самым высоким и непререкаемым авторитетом старейшины. Раз уж он высказал свою волю, оставалось лишь безропотно подчиниться, иначе община быстро призовет их к порядку, и тогда позора не оберешься.
Слова второго сына пришлись Ландберту по душе. Он согласно кивнул: — Что ж, ладно. Добавим к его доле лесной надел. «Если Фриц займется выращиванием того диковинного чеснока, — подумал старик, — то его жизнь на новом месте не будет такой уж беспросветной».
Гертруда же считала, что даже с учетом лесного надела Фрица безбожно обделили. Однако, когда они выставляли за ворота старшего пасынка, тот получил ровно столько же и не проронил ни слова жалобы. И теперь Гертруде нужно было лихорадочно сообразить, какие слова подобрать и как повернуть разговор, чтобы заставить Ландберта изменить свое решение.
Фриц, видя, что мать замолчала, отчаянно занервничал, на кончике его носа от выступившего пота заблестели капли. Он порывался что-то сказать, но от страха и волнения в голове было совершенно пусто и ни одна мало-мальски приличная отговорка не шла на ум.
Пока он беззвучно хватал ртом воздух, его жена не выдержала и громко, навзрыд разрыдалась. Бедная женщина и подумать не могла, что их выставит из родового гнезда собственный отец, да еще и наделит так скудно, наравне с бесправной старшей ветвью! Как ей теперь жить и поднимать детей на этих крошечных полях?
Гертруда наконец подобрала нужные и самые ядовитые слова. Она неторопливо достала платок, демонстративно прижала его к уголкам глаз и разразилась скорбным плачем: — Фриц, сынок мой... Покорись воле отца твоего! — В том, что всё так обернулось, виновата лишь одна твоя несчастная мать! — Видно, доля у меня такая горькая, всю жизнь прожить в этом доме на правах второй жены, мачехи. — Мало того, что я сама перед всеми вечно виновата и спину гну, так теперь из-за меня и вы с Гансом-Младшим перед людьми стали людьми второго сорта! — Нет у твоей матери в этом доме твердого слова, не уважают меня! — Будь я законной хозяйкой с самого начала, имей мой голос хоть какой-то вес, разве посмел бы совет старейшин общины вмешиваться в дела нашей собственной усадьбы и указывать, как нам делить имущество?! — Никчемная я женщина... Сколько бы я ни убивалась, сколько бы ни трудилась ради этого дома, даже если замертво упаду от усталости? всё равно там, на деревенском кладбище, мне придется лежать в ногах у той, первой покойницы, чье призрачное благословение до сих пор душит эту семью. — Мало того, что её выродок теперь заберет себе всё уважение, так я на старости лет даже не смогу спокойно принять почетный сыновний поклон от своих собственных, родных мальчиков! — Фриц, сынок... Раз уж тебе досталась такая никчемная мать, что тебе остается, кроме как безропотно терпеть обиды и несправедливость?!
Гертруда распалялась всё сильнее, слезы лились ручьем, и она принялась в голос оплакивать собственную покойную родительницу: — Матушка моя, родная моя матушка! — Зачем же ты произвела меня на свет, зачем отдала в жены вдовцу на правах второй супруги?! — Разве это жизнь — быть мачехой в чужом доме?! — Тридцать лет я до упаду тащила на себе всё это огромное хозяйство, ухаживала за скотиной, нянчила детей, но мне никогда не переплюнуть те жалкие пять лет, что прожила здесь первая жена! — Матушка, знала бы ты, сколько горьких слез я пролила за эти тридцать лет, сколько попреков и молчаливых обид натерпелась! — Матушка, ты не просто сломала мне всю жизнь, ты ведь и моих двоих сыновей лишила будущего, а несчастным внукам моим теперь и вовсе не выжить на этом свете!
От этого истошного плача матери не только у Фрица, но даже у обычно сдержанного Ганса-Младшего на глаза навернулись искренние слезы. Они слишком хорошо знали горькую правду: в церковных книгах и родовом реестре общины первая жена отца, покойная Марта, навсегда записана как единственная законная супруга. В будущем её похоронят в одной могиле с Ландбертом под большим каменным надгробием, где будут высечены имена всех потомков и её память будут чтить веками. А Гертруда в глазах закона навсегда останется лишь «принятой после вдовства», её скромная могила будет ютиться на отшибе родового участка, а на маленьком надгробии разрешат выбить имена лишь двоих её сыновей, внукам там места не найдется.
Вторая жена, мачеха... Как ни назови эту долю красивыми словами, а в глазах старинных законов общины она мало чем отличалась от простой сожительницы.
Видя горючие слезы Гертруды и плачущих сыновей, Ландберт почувствовал, как его собственное сердце болезненно сжалось от жалости и вины. Возможно, когда-то в ранней молодости он и испытывал нежные чувства к своей первой жене, но ведь именно с Гертрудой они бок о бок делили все горести и радости последние тридцать лет.
Пять лет против тридцати? разумеется, в душе Ландберта чаша весов полностью и безоговорочно склонилась на сторону плачущей Гертруды. Если бы его воля, он без раздумий завещал бы похоронить себя рядом с ней, а про первую жену он уже и вспомнить-то толком не мог, даже лицо её стерлось из памяти за давностью лет.