Страница 23 из 91
— И пускай шепчутся! Что им за дело до моей усадьбы? Не о чем им больше болтать, что ли? — Ландберт искренне считал, что дела его семьи никого в округе не касаются.
— А говорят они вот что: «Где появляется мачеха, там родной отец быстро превращается в глухого отчима». Ещё поминают старую притчу: «Уж лучше скитаться с нищей матерью по дорогам, чем сидеть за столом у отца-судьи, которым вертит вторая жена». А ещё все в один голос твердят, что твоя Гертруда держит тебя на коротком поводке, а у тебя самого уши мягкие, как свежий овечий сыр, что баба в них надует, в то ты и веришь. Если не веришь мне сходи прямо сейчас к деревенскому колодцу, где бабы стирают бельё, и послушай сам, какими помоями исходит твоё честное имя.
Ландберт отлично знал, какими острыми и ядовитыми бывают языки у местных кумушек. Стоит им зацепить кого-то своими сплетнями и честное имя семьи будет растоптано в грязи, а отмыться от такого позора не удастся ни детям, ни внукам до конца дней.
Ландберт до глубины души ненавидел этих деревенских сплетниц. Благо его собственное сословное положение и почтенный возраст в общине позволяли ему попросту не замечать этих длинноволосых кумушек, благодаря чему он хоть изредка мог наслаждаться душевным покоем.
Однако теперь дело коснулось женитьбы его старшего внука Ганса-Третьего. А в таком деле, как сватовство, без безупречной репутации никуда. Ландберту стало не до обид, он испуганно повернулся к старшему брату: — Брат... ну а коли так, что же мне теперь, по-твоему, делать?
Клаус от этих слов разозлился ещё пуще. Он едва ли не зарычал, подавшись вперёд: — Что делать?! А я тебе за все эти годы мало говорил, что делать?! — Двадцать пять лет назад, когда Гансу-Старшему исполнилось десять, я велел тебе отдать его в церковную школу при монастыре, чтобы парень выучил хотя бы пару латинских букв и счёт. И что ты сделал? — Двадцать лет назад, когда парню стукнуло пятнадцать, я велел тебе подыскать ему добрую невесту. И что ты сделал? — Пятнадцать лет назад твоему второму сыну, Гансу-Младшему, было всего тринадцать, а ты уже вовсю суетился с его помолвкой! В то время как старшему Гансу пошёл двадцатый год, а он всё ещё ходил в бобылях. Я тогда прямо сказал тебе: сначала жени старшего! И что ты сделал? — Я столько раз говорил тебе, как поступать по справедливости, а ты хоть раз меня послушал?! — И вот я снова стою перед тобой и говорю, что делать. Да только уверен ли ты сам, что сможешь исполнить моё слово?!
Вторая жена Ландберта, Гертруда, была моложе мужа без малого на семь лет. Клаус всегда сквозь пальцы смотрел на то, как младший брат потакает капризам своей второй жены, дело житейское, мужское сердце перед молодой красотой устоять не может, это он понимал. Поэтому все эти годы старший брат вмешивался только в самые важные, принципиальные дела рода. Но даже при таком раскладе за прошедшие годы Ландберт умудрился наворотить немало дров.
Услышав, как брат безжалостно ворошит старые грехи прошлых лет, Ландберт окончательно растерял весь свой гонор. Что и говорить, женитьбу первенца он тогда действительно непростительно затянул.
В кои-то веки он покорно, как провинившийся мальчишка, склонил голову перед старшим: — Брат, ну зачем ты так... Не то чтобы я совсем ничего не делал. Я ведь тогда засылал сватов ради Ганса-Старшего, да только всякий раз то у девки сторона отказывала, то недоразумение какое выходило. Так время и упустили.
Клаус лишь презрительно фыркнул в ответ. Он прекрасно знал, что его младший братец уже давным-давно пляшет под дудку своей Гертруды, потому последние два года и пальцем не пошевелил, чтобы образумить его. Но старик никак не ожидал, что Ландберт додумается при живом отце отселить из усадьбы первородного сына, а староста Конрад — этот законник! — даже слова против не скажет, безропотно скрепив бумаги печатью. Это же прямое попрание законов общины! Похоже, пришла пора Клаусу взять дело в свои руки и железной хваткой выпрямить пошатнувшиеся устои их рода.
— Ладно, — Клаус веско кивнул. — Я скажу тебе, как поступить, в последний раз. Слушай меня внимательно и запоминай. — Ты проведёшь ещё один раздел имущества. И отселишь из усадьбы своего младшего сына, Фрица.
Ландберт от неожиданности аж рот разинул.
— Когда ты делил двор в прошлый раз, ты выставил за ворота единственного сына от первой, покойной жены. А двоих сыновей от мачехи, одному из которых уже двадцать девять, а второму двадцать шесть оставил при себе, в тёплом гнезде, — Клаус в упор посмотрел на брата. — А теперь ответь мне, Ландберт: как, по-твоему, соседи должны расценить этот шаг, чтобы не назвать тебя слепым фаворитом и подкаблучником?
— Но у... у Ганса-Старшего ведь до сих пор нет сына, нет законного наследника мужского пола! — попытался оправдаться Ландберт. Однако, вспомнив, как когда-то сам загубил первую помолвку первенца, он осёкся, чувствуя, что его доводы звучат жалко. Брат был прав: он оказался паршивым отцом для своего старшего сына.
— Нет сына? — Клаус от злости аж рассмеялся, обнажив пожелтевшие зубы. — И что с того, что нет сына?! — Разве в законах нашей общины или в уложении имперского суда написано, что если у крестьянина не рождаются мальчики, то родной отец имеет право выгнать его на улицу и лишить наследства?!
При упоминании законов общины у Ландберта неприятно ёкнуло сердце. В голове завертелась тревожная мысль: а ведь сегодня на освящение земли под новую постройку староста Конрад так и не явился.
— Хочешь знать, почему Конрад сегодня не пришёл на твой участок? — прищурился Клаус. — Потому что он сейчас сидит на коленях в нашей приходской часовне перед алтарём и собственноручно переписывает устав общины. — Он староста рода, а не сумел толком уладить такое простое дело, как передача прав сонаследника внутри одной семьи! Он устыдился памяти предков и сам наложил на себя епитимью, уйдя в затвор для искупления вины.
Услышав, что старосту Конрада фактически заперли в часовне, Ландберт окончательно сник. Он вспомнил крутой нрав своего старшего брата Клауса: тот в молодости за любое нарушение справедливости хватался за дубовую дубину. Старик не на шутку испугался — Клаус ведь действительно имел полное право созвать совет старейшин и прилюдно всыпать ему, Ландберту, горячих розанов по старой заднице прямо у позорного столба. Когда они женили Ганса-Младшего вперёд старшего, жив был их самый старший брат-патриарх, и Клаус тогда не посмел пойти против воли всей семьи. Но теперь-то старшего брата нет в живых, и сдерживать ярость Клауса больше некому.