Ослепительный зверь

– Как же она идет, если глаза закрыты? Как сомнамбула?

– Так третий же глаз не спит. Вы должны быть в курсе – их три сестры – Одноглазка, Двуглазка и Трехглазка. Старшие не выжили, а младшая у нас… Ага, она спускается к реке, можно идти. Наш путь теперь в поместье, на смотровую площадку.

– Темно же, не видно ничего.

– Оттуда будет видно.

Она определенно не сомневалась в своих словах, если и сомневалась, то в чем-то ином.

К смотровой площадке снова пришлось взбираться по винтовой лестнице – строители или владельцы имения имели к ним явное пристрастие. Располагался наблюдательный пункт не на башне, как жилье Сасагоновой, а над фасадом и являл собой комнату с низким потолком и тремя круглыми окнами. В них Костров, несколько освоившись в пространстве, опознал распяленные рты поющих волхвов. Здесь не чувствовалось ни пыли, ни затхлости. Пока Костров и Шаверни умывались и переодевались, Катерина, похоже, пригнала сюда своих работничков – сделать влажную уборку. У каждого окна стояло такое же кресло, как в кабинете Катерины, явно из того же гарнитура. У противоположной стены виднелся то ли шкаф, то ли буфет.

– Располагайтесь.

Костров оглянулся.

– А почему кресел три?

– Одно для меня. Второе для такого, как вы. Свидетеля. Третье, символическое, для того, кто должен прийти. Оно всегда пустует. – Катерина прошла к буфету. – Выпить не хотите? Тут есть бутылка коньяку, еще шустовского. Собирались распить еще на прошлое посвящение, но Медвежие, вся династия, были непьющие.

– Нет, не стоит. Водку с коньяком мешать нехорошо.

– А я, пожалуй, выпью. Такой случай и правда выпадает раз в сто лет. – Она достала бутылку, откупорила, пробормотав: «а рюмок-то и нет», глотнула драгоценный напиток прямо из горлышка.

А ведь она напугана, догадался Костров. В самом деле напугана. Непонятно только, чего она боится – того, что ритуал не сработает, или, наоборот, что он пройдет успешно и у Медвежьего Дола вновь появится хозяин.

Значит, и у нее.

Кстати, в какой мере это осложнит жизнь Кострова, тоже неизвестно.

Он уселся в кресле поудобнее, пристально глядя в круглое окно. То ли в иллюминаторе использовалась какая-то хитрая оптика, то ли выбран удачный угол зрения, но, вопреки ожиданию, можно было видеть происходящее внизу. Шаверни – или лучше назвать его кандидат? – в сопровождении угрюмого дяди Кости появился среди каменных столбов. Сейчас они вовсе не выглядели украшением сада скучающего аристократа, а были тем, чем являлись всегда – древним святилищем, где стоячие камни указывали ход светил, смену сезонов и вращение тверди. Вид у кандидата был не то чтоб недовольный, но вовсе не испуганный. Неудобство, с которым пришлось преодолевать подземный лаз, перекрыло первоначальные страхи. Он отряхивал куртку, в то время как сторож стоял неподвижно, подобно соседствующим каменным столбам.

Подошла Вера, держа бадейку с водой. Поклонилась, что-то сказала Шаверни. Как бы ни была хороша здесь видимость, слова до слуха наблюдателя не долетали. Затем Вера подала бадью, и Шаверни умылся. Он определенно следовал указаниям, потому что действовал в некоем порядке. Сперва он отпил воды, омыл глаза, потом уши. Тщательно умыл лицо. Погрузил руки в бадью и вымыл, поднял ладони кверху, не встряхивая, покуда последние капли воды не высохли на коже.

И Костров увидел Медвежий Дол так, как видели его здешние обитатели. Он, конечно, ожидал чего-то подобного – но все же дыхание у него перехватило, особенно когда он увидел чудовищное создание рядом с Шаверни.

– Я думал, Костяной Мужик – это вымысел, – сказал он, заставляя свой голос звучать ровно.

– Это Костяная Баба – вымысел, – отозвалась Сасагонова, возвращая бутылку на полку. – Не бойтесь, он совершенно безопасен.

Костров с трудом оторвал взгляд от фигуры, собранной из множества человеческих костей – о, не один скелет пошел на это, может быть, десятки – и встретился с другим взглядом. Темный большой глаз, напоминающий коровий, моргал во лбу Веры над двумя закрытыми, человеческими. Ну, насчет этого Катерина предупредила… о чем она не предупредила, хотя следовало готовиться, – о зверьках, гибких, пушистых, кишащих у ног Трехглазки. Увидев такого зверька на картине или экране, сторонний зритель впадет в умиление, а владелец птичника завопит от ужаса. Потому что ласка – единственный зверь, который убивает не ради пропитания, а просто ради радости убийства.

Ты знал, куда ехал.

Он снова посмотрел на творящееся перед каменными столбами. И все смотрели на обряд – с кромки леса, вынырнув из глубин могучей реки, с высоты откоса. Все те, кому дозволено принимать свой облик в час полночный и в час полуденный. Но они не были самыми главными.

– Вот, значит, как.

– А вы чего хотели? Как это у не нашего всего: «трубы и факелы»? – голос Катерины внезапно стал скрипучим, словно все рассохшиеся здешние лестницы и мебель обрели речь. – «Когда б удар – и делу бы конец… и с плеч долой! Минуты бы не медлил»…

Человек, стоявший в фокусе всеобщего внимания, сохранял полнейшее спокойствие. Неужели обретенная сила дала ему такую уверенность?

Но обряд еще не подошел к концу.

Катерина, наконец, расположилась в кресле. А Костров внезапно услышал голоса, будто сила угольной воды уничтожила расстояние. Вера подсказывала, Шаверни повторял.

– Встану, умоюсь водою от трех рек, трех земель, трех лесов. Увижу звезду падучую, птицу летучую, тварь поедучую. С ними же говорю, с ними всем союз творю: с землей, водой, ветрами злыми, снегами пустыми, со всеми, кто там обитает, ползает, плавает, летает, а пуще всего обязуюсь чтить исток, от кого пошел наш извечный род, кто поныне держит небесный свод.

– Теперь три поклона, – сказала Вера. – Идите к поместью и поклонитесь земле, воде и истоку.

Шаверни отважно прошел в указанном направлении, минуя грядки с цветами и деревья. Остановился. Несомненно, он должен был догадаться, в какие стороны кланяться. В этом и состоял смысл обряда. И если где здесь находится вода, догадался бы и слепой, то другие стороны следовало вычислить.

Что ж, испытуемый не растерялся. Земля – стихия противоположная воде, стало быть, и кланяться надо в противоположную сторону. Поклон земле, поклон воде… оставалось самое трудное – исток. Мгновение колебаний – и Шаверни повернулся к гербу над входом, изображающему медведя, и поклонился ему.

И замер, будто прирос к месту.

Тут до Кострова дошло. Вовсе не обретенная сила давала Шаверни бесстрашие.