Ослепительный зверь

Золтан танцевал. Это очень мало походило на танец в привычном смысле слова. Золтан топтался с ноги на ногу, срывался на бег, останавливался, крутился, мотал головой, размахивал руками. И все же это был танец.

То, что вырывалось из горла Золтана, так же трудно было назвать пением, но это определенно было пение. Притом что Костров не мог разобрать ни единого слова. Да и были ли слова в этой песне? Вой, плач, клекот… самые разнообразные звуки, если слова, то не на человеческом языке.

Когда Золтан в очередной раз крутанулся на месте и повернулся к Кострову, тот едва не испугался, а потом сразу успокоился. Теперь он понял, что еще за рабочий инструмент нес Золтан в рюкзаке и достал перед началом танца. Лицо Золтана уже не выглядело маской – оно и было прикрыто маской. Куском кожи, поверх которой намалевана морда с острым носом и клыками, выступающими из пасти.

Золтан не сразу надел маску, ему требовалось предварительно подготовиться. Он ввел себя в транс, вот что. Это дилетантам надо ждать, пока на них снизойдет дух. Профессионалы его вызывают.

А дойдя до нужной стадии, Золтан поднял над головой бубен, к которому были прикреплены десятки мелких косточек, и ударил.

Пляс продолжался, он становился все быстрее, Золтан бил и бил, но странно – Костров не слышал ударов. Вообще ни звука. Золтан даже перестал петь. Ну, это понятно, пение было определенным элементом самогипноза. Но почему бубен молчит, ведь не для украшения же он используется?

А потом Костров услышал… нет, не удары. И понял, почему Золтан велел ему сесть. А лучше было бы лечь, что Костров и сделал, расположившись на земле и камнях. И вовремя.

Темная туча пронеслась, обдав его резкой вонью и писком. Летучие мыши, находившие приют под сводами подземных переходов, устремились к шаману, который их призывал.

Золтан продолжал кружиться на месте. А нетопыри – как он назвал? Кожаны? Ушаны? Ночницы? – собирались вокруг него, образуя словно бы живой вихрь, подземное торнадо. Поначалу Костров различал в этом вихре отдельные морды, оскаленные зубы, распахнутые крылья, но потом все слилось воедино. Он вдруг вспомнил – читал где-то: рукокрылые воспринимают звуки в другом регистре, чем большинство животных. Золтан вызывал их не пением, пение нужно было, чтоб вогнать себя в транс. Но его бубен, казавшийся немым, вовсе не был нем. Он был натянут так, чтоб издавать звуки, неслышимые человеческим ухом. И сейчас, вращаясь сам и вращая вокруг себя эту чудовищную живую воронку, Золтан выбивал на бубне нужную команду, понятную только своим рукокрылым.

Подсознательно Костров ощущал, что иных существ из подземных глубин не появится. Сейчас – не появится. Сейчас у Сидоренкова рутинный рабочий сеанс, иначе бы он не позвал постороннего наблюдателя. Но, по всей вероятности, при желании Золтан мог бы вызвать и нечто иное. Он не повел Кострова в Бездонную яму. Но подземные лабиринты под лесом тянутся на километры, они могут быть связаны между собой, и даже не спускаясь туда, куда веками сбрасывали мертвецов, можно вызвать нечто, обитающее в бездне.

Может быть, не этим бубном. Может быть, вообще не бубном. Что там было у промышленников Барышниковых? Чем владеет Шмальц?

Рукокрылые, полностью закрывавшие от Кострова фигуру шамана, внезапно устремились в разные стороны, так что живой столп распался. Кострову пришлось уткнуться лицом в сложенные на земле руки, чтоб его не задело.

Лежа на пузе и ожидая, пока все утихнет, Костров внезапно вспомнил – вот ведь внезапно в голову ассоциации лезут! – о «проклятии фараона». Об экспедиции, которая нашла гробницу Тутанхамона, и о том, что все, кто в эту гробницу проник, вскорости скончались. Ну, почти все. Тогда и сложилась легенда, что Тутанхамон проклял тех, кто потревожил его покой. И только много позже установили, что археологи подхватили острое вирусное заболевание. А вирус находился в помете летучих мышей, облюбовавших гробницу. Не романтично, но логично.

А ведь тут эти ушаны и ночницы тоже столетиями гадили, кто знает, какую заразу скрывают в себе эти пещеры?

Хотя… Золтан же здесь регулярно бывает, да и вентиляция в пещерах есть, это вам не египетские гробницы.

Когда Костров смог приподнять голову, то увидел Золтана, без движения лежавшего возле озерца. Поначалу Кострову показалось, что Сидоренков полностью лишился чувств, и попытался припомнить, что он знает о первой медицинской помощи. Но тут он услышал слабый надтреснутый голос:

– Флягу… в рюкзаке… пить…

И вправду, в рюкзаке Сидоренкова нашлась оплетенная фляжка, наподобие охотничьей.

Когда Костров отвинтил крышку, то почуял запах, определенно растительный, но не слишком приятный. Но Сидоренкову виднее, чем поправлять силы, лекарства в аптеках тоже не всегда ласкают вкус и обоняние.

Он стащил с Золтана маску и поднес фляжку к его губам. Сидоренков был смертельно бледен, но по мере того, как он глотал, эта меловая белизна отступала. Наконец, он оторвался от живительной фляги и глубоко вздохнул.

– Лучше? – спросил Костров.

– Ага. По уму надо бы выспаться… но место здесь неподходящее.

– Идти сможете?

– До выхода из леса как-нибудь… а там уже Джабраил…

Он завозился, собирая свой шаманский реквизит. Потом Костров помог ему встать на ноги. Тут Золтан снова стал заваливаться, и к выходу Костров тащил его на себе. Сидоренков обвис на плече директора музея тряпочкой, хотя весу в Золтане было, при его изяществе, куда как поболе тряпичного. Несмотря на это, Костров пытался оценить ситуацию.

Шаман, значит. И это, как говорится, многое объясняет. Лично Кострову не приходилось иметь дело с шаманами. Даже Катерина, при всех ее специфических умениях, шаманкой не была. Но кое-что о том, что собою представляют шаманы, он слышал.

Вот почему рафинированного молодого человека понесло сюда. Шаман физически не может жить в городе, для него тяжело пребывание даже в такой дыре, как Елань. И высшее образование вкупе с хорошим происхождением здесь не поможет. Шаманская болезнь – она болезнь и есть. А ведь следовало догадаться. Разве здоровый человек пойдет на контакт с Великим Нетопырем?

И – да. Хитрый, расчетливый Золтан, способный переиграть куда как более опытных игроков, сумевший захомутать старую стерву Трембовецкую – на самом деле безумен. Потому что иначе никак.