Фатум

– Давайте выпьем по-нормальному! С тостом! – заверещала Валя. Она жить не могла без всех этих условностей вроде вымученных тостов или штампованных поздравлений.

– Глеб, давай ты?

– Окей, – обреченно вздохнул он и взял в руки бокал. – Давайте выпьем за то, чтобы Вале хорошо тут жилось. Чтобы никаких тараканов, пожаров, придурочных соседей и отморозков-друзей, которые бы разнесли эту хату. Ура!

– Ура, – вяло откликнулись остальные.

Бокалы дзынькнули друг о друга, и на кухне повисла тишина, означающая, что пустые слова сказаны и люди наконец-то делают то, что им действительно хочется: вливают в себя алкоголь.

– Людям поразительно не о чем говорить, замечала? – Я наблюдала, как Валя вертится около Глеба, и пыталась отвлечь от этого зрелища Вику.

– Он ведь ей даже не нравится.

Она всегда так делала: вела диалог, не пытаясь сгладить острые углы и не давая шансов вырулить собеседнику.

– Да брось, она просто пьяная, а здесь больше не к кому клеиться. Мы не первый день ее знаем. Хочешь, свалим домой?

Я сидела на подоконнике, пила из горла свое полусладкое и осматривала комнату. Она и правда была не очень уютной: большой диван, накрытый леопардовым пледом, темно-коричневое кресло, красный узорчатый ковер советского образца на полу, старый громоздкий шкаф и не менее громоздкий стол с выемкой под монитор, которого у Вали не имелось. Мебель была хорошо сохранившейся, но абсолютно безвкусной. Такая портит любое пространство.

История с Глебом длилась уже не первый год, и я искренне не понимала, как она до сих пор не надоела Вике. Привязанность, зацикленность, мазохизм? Чем объяснить то, что ей до сих пор не наплевать? Мне не нравилось так думать, но, кажется, Вика была из тех, кому страдания необходимы как оправдания своих неудач и зависимостей. Например, алкогольной.

– Давай ты не будешь пытаться меня спасать, окей? – раздраженно бросила она. – Я просто хочу уделаться в слюни и лечь спать.

– Как скажешь. Мне здесь тоже не особо весело.

Я отхлебнула из бутылки и уставилась на плакат с Фредди Крюгером. Плакаты с героями фильмов ужасов висели у Вали по всей квартире наряду с пентаграммами, коровьими рогами и черепушками всех расцветок. Ей нравилось считать себя ведьмой или вроде того. Валя одевалась в длинные черные готические платья, красила волосы в черный цвет и рисовала себе тонкие «злые» брови, от переносицы взлетающие к вискам. Как-то раз она даже увлеклась картами Таро и гадала всем подряд, правда ни один ее прогноз не сбылся, и карты отправились в ящик письменного стола до лучших времен – то есть до тех, в которые у Вали откроется наконец-таки плотно закрытый третий глаз.

Как-то раз я спросила Вику, зачем она общается с Валей.

«Есть в ней что-то такое… Легкость, наверное. Рядом с такими, как она, можно какое-то время не думать о смерти». – «Часто думаешь о смерти?» – «Скорее, это смерть часто думает обо мне».

Я тогда подумала, что не так уж часто, раз спустя такой продолжительный период лихорадочного употребления алкоголя любого вида и качества Вика все еще жива, хоть и выглядит не очень. Худое, осунувшееся лицо землистого цвета, темные круги вокруг глаз, сухие, потрескавшиеся губы и ярко-малиновый ежик волос на голове – это Вика. Если прибавить сюда сорок пять килограммов полуживого веса, укутанные в черные балахоны и безразмерные рубашки, получится весьма эффектно. Валя жутко злилась и думала, что Вика копирует ее, стараясь выглядеть готично и устрашающе, но я знала, что Вика не старается с кем-то соревноваться. Ей плевать. Она давно находилась в той стадии, когда все иллюзии насчет себя и окружающих успешно выблеваны в унитаз.

Я обвела комнату пьяным, с трудом фокусирующимся взглядом: Валя возмущалась ценами на доставку пиццы, Вика молча и сосредоточенно напивалась, Глеб и Ваня спорили, какой трек включить следующим.

Желание на время избежать одиночества заставляет людей сбиваться в сомнительные компании. Наша компания казалась мне самой сомнительной из всех, которые я знала.

Как-то раз мама сказала мне, что любая паршивая история начинается с вечеринки. Я тогда подумала, что хреновая история может начаться где угодно, но потом заметила, что большинство цепочек нехороших событий и правда запускаются на попойках. Замкнутое пространство? Накопившиеся обиды, сдобренные алкоголем? Или все сразу?

– Я спать, – сообщила Вика, встала и пошатнулась. – Пойду расстелю кровать.

– А я, пожалуй, поеду домой. – Глеб залпом допил остатки вина и тоже поднялся. – Вино все равно почти закончилось, а вывозить вас без алкоголя я не хочу.

– Ну су-у-упер, – уныло протянула Валя. – Валите все.

– Поедешь со мной? – подмигнул мне Глеб. – Вызову такси на два адреса.

Дома меня ждала гора книг и конспектов для подготовки к экзамену.

Я кисло улыбнулась.

– Пока останусь, дома мне предстоит еще более унылый вечер.

Не знаю, сколько должно пройти месяцев или лет, чтобы я перестала жалеть о том, что не ушла тогда вместе с ним. Хотя, думается мне, даже если бы я ушла в тот вечер, они все равно бы меня нашли.

– Алин. Алина, проснись. Алин, – из темноты доносился голос Вали, – слышишь? У нее, по ходу, крыша поехала.

– Чего? – Во рту пересохло, язык ворочался с трудом.

– Вика чокнулась.

Я открыла глаза. М-м-м. Кажется, меня вырубило на кухне Вали. Последнее, что помню: сижу на полу, допиваю вино и облокачиваюсь на Ваню. Кстати, он все еще спит. Надо же было так нажраться.

– Что случилось?

– Послушай, что творится в комнате.

Я прислушалась. Из комнаты действительно доносились странные звуки: какой-то грохот, будто в стену летит мебель, звуки потасовки и голос Вики. Она периодически орала: «Отвали! Уходи отсюда, оставь меня в покое! Я не хочу с тобой разговаривать!» Так, ясно, кажется, вернулся Глеб.

– Ну а чего ты ожидала? – зевнула я. – По пьяни что-то навыясняли опять.

– Алин. Ты не помнишь? – Привычная надменность исчезла с лица Вали, оно было бледным и испуганным. – Глеб ушел час назад. Я лично закрыла за ним дверь на ключ. Она одна в комнате. Там больше никого не может быть.

Я очень многое знаю о страхе. Полжизни меня мучают панические атаки. Отличительная особенность этого страха – его иррациональность. Ты не можешь толком объяснить, почему тебе так сильно страшно. Иногда паническая атака захлестывает тебя резко, в одно мгновение, а иногда она проникает в тебя медленно, как яд, и хуже тебе становится не сразу, а постепенно. Вот они, знакомые ощущения: в ушах нарастает звон, дышать становится тяжело, руки и ноги леденеют. Твою мать.