Благотворительница

Отец лежит после инсульта. Дочь — несовершеннолетняя девица, то есть по законам этой замечательной эпохи не человек с делом, а приложение к будущему мужу с временным правом на вышивку. Дядюшка Карл, видимо, решил не ждать, пока брата отпоют, а взять типографию под свое крыло прямо сейчас. Заботливо, по-родственному. С тем самым выражением лица, с каким приличные люди крадут не серебряные ложки, а целые предприятия.

Я задумчиво посмотрела на тринадцатый том Свода законов. Похоже, мне понадобится один из его собратьев. Общественное призрение общественным призрением, но опека и имущество явно жили в другом кирпиче этой бумажной крепости. Желательно разобраться во всем этом до того, как Варварину типографию законно, аккуратно и с молитвой унесут в чужой карман.

— Барыня, изволите раздеваться? — робко спросила Марфа, застыв у кресла.

Я кивнула.

Пока горничная распускала шнуровку, даруя моим легким долгожданную свободу, с улицы донесся стук копыт. Потом звякнул колокольчик у двери, кто-то затопал, стряхивая снег с обуви. Я не стала вслушиваться. Время близилось к обеду, а в здешнем обществе явиться к губернатору без приглашения считалось не наглостью, а почти добродетелью, даже в пост. Небось, опять Петр Семенович пожаловал за рыбными волованами и возможностью ненавязчиво пообедать за чужой счет.

Марфа помогла мне обтереться губкой и переодела в свежее белье и подобающее к обеду платье. В волосах остался запах хлорки, упрямый, как приказный чиновник на жалованье.

В гостиную я вышла, натягивая на лицо светскую улыбку. Генерала Вранова, который обычно заполнял собой помещение так, что мебели приходилось лишь смириться, сегодня не было. Петра Семеновича — тоже. Андрей стоял у окна. А в кресле напротив него сидел гость.

Круглое, мягкое лицо. Бородка клинышком. Аккуратно зачесанные волосы.

При виде меня гость неторопливо поднялся и безупречно вежливо поклонился.

— Анна Викторовна.

— Григорий Иванович, — улыбнулась я с тем выражением, с каким, наверное, улыбаются люди, обнаружившие в конверте вместо любовного послания повестку в суд.

Андрей посмотрел на меня быстро, цепко, оглядывая с головы до ног, и я на мгновение почувствовала себя на осмотре коллеги. Разве что пульс не пощупал, видимо, из уважения к присутствующему врачу.

— Рад, что ты успела к обеду.

Голос его, впрочем, радости не выражал. Спокойный, ровный, почти служебный.

— Приют намеревался задержать меня дольше, но я проявила неблагодарность и сбежала.

Григорий Иванович слушал с приятной светской неопределенностью на лице. Очень удобное выражение для человека, который ничего не говорит и все запоминает.

Пока нас не повели к столу и не связали застольным этикетом, где о делах говорить неприлично, а есть под молчаливым наблюдением губернского доктора — почему-то вполне допустимо, я решила не терять времени.

— Андрей, мне нужен Свод законов. Я не знаю, какой том. Речь об опеке и надзоре за имуществом несовершеннолетней.

Григорий Иванович чуть повернул голову. Совсем немного. Так дергает ухом сытый кот, услышавший мышь под половицей.

Опека. Имущество. Несовершеннолетняя. После инфекционного приюта. География моих странностей, по всей видимости, расширялась с похвальной скоростью.

Андрей не удивился. Даже бровью не повел, словно просьба жены выдать ей законы об имуществе перед супом входила в обычный распорядок дома.

— Лерхен?

— Да.

— Ты слишком печешься о девице Лерхен, Анна.

— Возможно.

— С чего бы?

Я посмотрела на него прямо.

— Я считаю, что женщины должны помогать друг другу. Иначе за нас очень охотно решат все остальные. Особенно там, где закон замечает женщину только как чью-то дочь, жену, вдову или приложение к чужому кошельку.

Григорий Иванович чуть улыбнулся. Отечески, мягко, почти добродушно, словно собираясь произнести общепринятую глупость будучи заранее уверенным, что она от этого станет истиной.

— Признаться, мне всегда казалось, что дамы куда чаще соперничают, чем помогают друг другу. Особенно когда дело касается мужского внимания.

— Мужское внимание — капитал крайне ненадежный, Григорий Иванович. Его нельзя ни положить под проценты, ни защитить по суду, ни удержать от перехода к соседнему декольте. А женщина, которая уверенно стоит на собственных ногах и владеет типографией, — приобретение куда более полезное.

На самом деле называть Варвару Лерхен подругой было рановато. Мы едва ли знакомы как следует, если не считать ее парализованного отца, дядюшки Карла и моего ничем не обоснованного желания придушить последнего его же шейным платком.

Но Варвара мне нравилась. И, что важнее, она пыталась удержать свое дело. В этом мире уже одно это стоило уважения.

Григорий Иванович не улыбнулся. Только перевел взгляд с меня на Андрея — внимательно, почти бесстрастно. Будто я не произнесла светскую колкость, а случайно обронила название тайного общества.

Андрей же не стал ни возмущаться, ни делать вид, что женская дружба и мужское внимание — темы, способные разрушить приличный дом до основания. Он смотрел на меня несколько секунд, потом сказал:

— Ты описываешь не помощь.

— А что же? — полюбопытствовала я.

— Круг взаимных обязательств.

Вот ведь зараза. Я приготовилась отбиваться от снисходительной шутки, а он снова взял и вытащил из моих слов то, что я сама еще не успела как следует сформулировать.

— А это плохо?

— Это действенно, — сказал Андрей. — Поэтому опасно, если намерения дурны.

— Мои намерения исключительно добродетельны. — фыркнула я.

Григорий Иванович опустил глаза на свои руки. Очень ненадолго.

— Позвольте, Андрей Кириллович, — произнес он осторожно. — Вы находите подобные связи полезными?

— Я нахожу полезным всякое частное начинание, которое уменьшает число прошений на моем столе, — сухо ответил Андрей. — До тех пор, пока оно не нарушает закона.

— А если оно нарушит порядок?

— Тогда мы обсудим порядок, а не женскую дружбу. — Андрей повернулся ко мне. — Десятый том, первая часть. Гражданские законы. Я велю передать его тебе после нашего разговора.

— После приема? — уточнила я.

— После приема, который ты просила у меня. Если ты, конечно, не передумала.

— Не передумала. Я только надеялась сначала поесть.

Уголок его губ дрогнул.

— Тогда тем более хватит о делах.

Он повернулся к Григорию Ивановичу.