Благотворительница

Глава 32

Сани неспешно катили по Большой Сергиевой.

Я откинулась на спинку, позволив себе выдохнуть. Солнце уже по-настоящему пригревало, снег на обочинах из искристо-белого превращался в серый, оседал, а в воздухе, поверх неизбежного запаха конского навоза, висел тот самый, ни с чем не сравнимый дух близкой весны. Где-то высоко в голых ветвях надрывалась птица.

Я смотрела на роскошные фасады богатых домов — на их фоне губернаторское служебное жилье казалось скромным — и боролась с назойливым, почти детским желанием: топнуть ножкой. Они бы послушались. Нет, Колычев, конечно, не уехал бы просто так: все же распоряжение от губернатора, но вел бы себя приличнее. Зато Григорий Иванович точно убрался бы из приюта. Потому что я жена человека, который при желании мог стереть их обоих в очень мелкий, казенно оформленный порошок.

Навстречу, прижимаясь к самой стене, торопливо просеменил какой-то, судя по мундиру, мелкий чиновник — и поклонился так низко, что шапка едва не нырнула в сугроб.

Соблазн был велик. Просто продавить. Произнести вечное управленческое заклинание: «Я так решила, а вы все будете делать, как я хочу». В прежней жизни им тоже пользовались — обычно после того, как очередная чудесная инициатива не встречала бурного энтузиазма исполнителей.

Где-то впереди, со стороны собора, гулко ударил колокол — буднично, без малейшего интереса к вопросам управления и тоже без малейшего энтузиазма.

Однако звонарь бил в колокол, потому что понимал, зачем он это делает. А вот работа на пинковой тяге вставала ровно в тот миг, когда рассерженное начальство уезжало домой. Люди оставались с приказами, которые ненавидели, не понимали и потому исполняли так, чтобы приказы поскорее почили в бозе. Желательно без свидетелей.

Сани свернули на Соборную площадь.

У водоразбора, где еще позавчера бурлили проклятия и драки за место, сегодня царил почти подозрительный порядок. Водовозы угрюмо, но методично возвращали казенные ковши на скамью, бочки стояли закрытые деревянными крышками. Никто не орал, не размахивал руками и не пытался доказать соседу свое приоритетное право на ковш ударом в ухо. Будочник у чаши при виде губернаторских саней вытянулся во фрунт. Я улыбнулась и чуть склонила голову. Он моргнул. Обычно проезжающая знать обращала на него внимания не больше чем на фонарные столбы.

Город привыкал. Со скрипом, с руганью, с тайным желанием дождаться, когда начальство отвернется, — но привыкал. И новые правила работали не потому, что я топнула ножкой. Андрей придал им форму: распоряжение, ответственные, порядок исполнения, наказание за самодеятельность. То есть сделал то, что в этой империи заменяло здравый смысл, когда здравый смысл приходил без мундира.

Как было бы удобно, если бы мир держался на громком голосе и хорошем происхождении. Однако приходилось разъяснять и внедрять процедуры.

Григорий Иванович..

Послать губернского доктора по известному адресу было бы невероятно приятно. Почти лечебно. Жаль, исключительно симптоматически. Григория Ивановича можно было не любить. Его ланцеты — тем более. Но выкинуть саму проблему вместе с доктором не получалось. В медицинской части законным голосом был он, не я. Если я демонстративно вышвырну его из приюта, город получит не активную женщину с неудобной привычкой думать, а больную барыню, которую муж не удержал после горячки.

И самое главное — Андрей.

«Я жена губернатора, и он вас раздавит» — отличный способ добиться повиновения. И еще более отличный способ доказать Андрею, что я не веду дело, а пользуюсь его именем как казенной дубиной с неограниченным сроком службы, и размахиваю ею, чтобы добиться своего. Он ткнет меня в это носом спокойно, без крика. И будет прав, что особенно невыносимо.

Скандалы мне не подходили. Страх тоже, страх быстро протухает, особенно если его не подкармливать регулярными казнями. Мне нужен был порядок, при котором даже человек, искренне меня не выносящий, — Григорий Иванович, Серафима Карповна, да хоть весь Приказ общественного призрения в полном составе, — будет вынужден сделать нужное, внести в книгу и расписаться.

Мечтать не вредно, конечно.

Сани остановились у крыльца губернаторского дома. Я спрыгнула на подметенные ступени, не дожидаясь руки Федора. Раз уж я собиралась строить порядок, способный пережить мой характер, начать следовало с малого: не убиться о собственный подол раньше обеда.

В сенях я отдала Марфе салоп и быстрым шагом направилась к себе. Больше всего на свете мне сейчас хотелось тишины, холодной воды и возможности избавиться от платья, которое после утренних приютских подвигов пахло хлоркой, пóтом и чужой бедой. В прежнем мире это бы сошло за селективный аромат «милосердие с легкой нотой уборной», однако в этом подобное амбре едва ли оценят.

Но на столе, поверх аккуратной стопки чистой бумаги, лежал конверт. Мироздание явно решило, что если женщина еще стоит на ногах, значит, ей можно подкинуть еще парочку сюрпризов.

Я вздохнула, потянулась к графину и только после нескольких глотков взяла письмо. Бумаги, как и больные дети, имели неприятную привычку требовать внимания немедленно.

'Милостивая государыня, Анна Викторовна.

Простите мне смелость побеспокоить вас письмом. Позвольте прежде всего еще раз поблагодарить вас за милость, оказанную моему батюшке, и за советы, которые уже принесли ему заметное облегчение.

Завтра будет рассматриваться вопрос о положении дел Федора Ивановича и о надзоре за его имуществом. Не дерзаю просить вашего покровительства, но, если сочтете возможным дать мне совет, приму его с глубокой признательностью.

С неизменным почтением

Варвара Лерхен'.

Я опустилась в кресло и только тогда вспомнила, что ребра все еще стянуты корсетом. Прекрасно. Теперь у меня были сразу два занятия: дышать и думать, чем помочь, раз уж имела неосторожность предложить свою помощь.

«Надзор за имуществом». Опека, если перевести с канцелярского на человеческий.

А если добавить к этому дядюшку Карла с его фразой «у тебя слишком мало поддержки», картина вырисовывалась настолько ясная, что хоть ставь подпись и сургучную печать: родня не стала дожидаться похорон, чтобы прибрать дело к рукам.