Страница 38 из 103
Глава 24
ГЛАВА 21
— Марвин на связи. Кто говорит? — бодро отозвался Вагнер.
— Эм… Макс Бишофф из Дюссельдорфа, — удивлённо ответил Макс. — Я бывший полицейский, а теперь частный сыщик и сейчас пытаюсь выйти на след серийного убийцы.
— Хм… Звучит увлекательно, — сказал Вагнер. — И, судя по всему, вы, как и я, работаете в столь поздний час. Это мне по душе.
— Я… — начал Макс, но настолько растерялся, что не сразу нашёл слова.
— Итак, по какой причине вы звоните?
— У меня вопрос, связанный с тремя убийствами, которые произошли в Дюссельдорфе за последние несколько дней.
— Дюссельдорф… Да, точно, я об этом читал, но подробно не вникал. Подобные истории всегда меня удручают. И в каком качестве я должен вам помочь?
Макса по-прежнему озадачивала непринуждённая манера Вагнера вести разговор.
— Мне нужен эксперт-почерковед.
— Понятно. Но у дюссельдорфской полиции наверняка есть собственные эксперты. Почему вы обратились ко мне?
— Как я уже сказал, я больше не служу в полиции, а занимаюсь этим делом как частный сыщик. Меня наняла отчаявшаяся женщина: её племянника обвинили в первом убийстве, после чего он покончил с собой.
Макс намеренно не упомянул, что Катарина Бауман сама была полицейской. Он уже представлял, какие вопросы это вызовет у Вагнера.
— Да, верно, что-то такое было… Звучит драматично. Ну, выкладывайте.
— Спасибо!
Макс вкратце рассказал о трёх посланиях и о том, что все они были написаны разными почерками, а затем спросил:
— Я хочу понять: может ли человек настолько изменить свой почерк, чтобы казалось, будто писал кто-то другой?
Вагнер немного помолчал, прежде чем ответить:
— Не так-то просто.
— Что это значит?
— Скажите, у того книготорговца и правда была трубочка в заднице?
— Да, но…
— С ума сойти, до чего только не додумаются эти психи. Тут прямо тянет заняться интерпретациями… Но вернёмся к вашему вопросу. Объяснить это довольно легко. Почерк человека — выражение его характера. Он индивидуален, почти как отпечаток пальца.
Вагнер говорил с таким воодушевлением, словно рассказывал об удивительном путешествии.
— Дайте мне ваше письмо, и я смогу определить, чудак ли вы, честолюбивы или склонны к лени. Или хватит ли у вас духу среди ночи позвонить незнакомому эксперту-почерковеду лишь потому, что какой-то вопрос не даёт вам покоя.
Он коротко и добродушно рассмеялся.
— Не верите? Поверьте, это правда. Я обращаю внимание на чертовски много деталей: насколько сильно вы давите ручкой на бумагу, насколько однороден почерк, каков его наклон, как выглядят изгибы букв вроде m, n или h, где вы ставите точки над i, насколько похожи ваши u и n, и так далее, и так далее.
Если вы решите, что умнее меня, и попытаетесь изменить почерк, вам, возможно, удастся в общих чертах создать другой рисунок письма. Но некоторые особенности вы всё равно будете воспроизводить так, как диктует ваш характер. Специалист вроде меня их обнаружит. Значит, умнее всё-таки я.
Снова раздался его располагающий смех.
— Выходит, это невозможно, — разочарованно заключил Макс.
— Ха! Я этого не говорил. Я сказал: не так-то просто!
— И что вы имеете в виду?
— Чтобы перехитрить меня, вам придётся создать совершенно иные условия.
— Не понимаю.
— Разумеется. Поэтому специалист здесь я. Допустим, вы пишете крупные слова в воздухе. При этом работает уже не кисть, а вся рука. Движение совершенно непривычное, задействуется крупная моторика, всё происходит иначе — и вуаля: перед вами совершенно новые исходные условия. Если ещё и как следует сосредоточиться, можно создать совершенно новый рисунок почерка.
Мысли Макса лихорадочно заработали.
Крупные слова…
— Постойте… Это сработает и в том случае, если я буду писать крупные слова на стене?
— Именно к этому я и хотел перейти. Вы ведь упомянули послание на стене. Если предварительно достаточно потренироваться, выводя слова в воздухе, то да, конечно.
Макс едва мог усидеть на месте. Он ещё не знал, действительно ли услышанное поможет ему продвинуться вперёд, но наконец появилось возможное объяснение одной из многочисленных нестыковок в этом деле.
Он вспомнил послание на спине старухи.
— А если условия будут совсем другими? Например, если писать довольно крупными буквами по мягкой неровной поверхности?
— Мягкой и неровной? Можно точнее?
— Допустим, по человеческой коже.
— Хм. Эффект будет похож на тот, что возникает при письме крупными буквами на стене. Думаю, общие признаки я всё же смог бы обнаружить.
— А если на стене я писал левой рукой, а на коже — правой?
Снова наступила пауза, на этот раз более долгая.
Наконец Вагнер сказал:
— Да, полагаю, это может настолько исказить картину, что уверенно говорить об одном и том же человеке уже не получится. В таком случае умнее окажетесь вы.
Макс едва не закричал от торжества.
— Спасибо. Вы мне очень помогли.
— Рад это слышать, — ответил Вагнер. — Удивительно, что эксперт дюссельдорфской полиции не смог ответить на ваши вопросы. Или он из тех закостенелых типов, которые устраивают вам разнос за ночной звонок? Я знаю немало таких. Они страшно закатывают глаза, когда я появляюсь в зале суда или представляю экспертное заключение какой-нибудь комиссии.
Глядя на фотографию Вагнера, Макс прекрасно мог себе это представить.
— Возможно, он и смог бы ответить, — признался Макс. — Но я предпочёл услышать независимое мнение.
— Отлично. И добрый доктор Вагнер даже сумел вам помочь, не оторвав голову прямо по телефону.
— Да, ещё раз спасибо. В том числе за столь непринуждённое общение.
— Вы ведь служили в полиции, значит, наверняка знаете этих замшелых типов с палкой в заднице. Для меня важно показать, что наука может быть живой и увлекательной.
— Вы правы.
И, поддавшись внезапному порыву, Макс добавил:
— Могу я снова связаться с вами, когда всё это закончится? Я бы с удовольствием ещё раз с вами поговорил.
— Конечно. Вот видите, это работает. Стоит вести себя чуть непринуждённее, и люди сразу начинают интересоваться научной работой. Но у меня тоже есть вопрос. Вы говорили о трёх убийствах.
— Да, — подтвердил Макс.