Страница 57 из 94
Глава 39
ГЛАВА 37
Не прошло и получаса после разговора с Бёмером, как телефон Макса зазвонил снова. Номер на экране был незнакомым. Заинтригованный, Макс принял вызов.
— Это Александр Боренс, отец Алины.
— Господин Боренс, — отозвался Макс и в ту же секунду спохватился: он ведь так и не оставил этому человеку визитку.
— Ваш номер я взял у господина Менкхоффа, — пояснил Боренс, словно угадав мысли Макса. — Надеюсь, ничего страшного, что он мне его дал.
— Разумеется, никаких проблем, — нетерпеливо заверил Макс. Если Боренс не поленился разыскать его номер через Менкхоффа, у него явно была на то веская причина.
— Возможно, господин Менкхофф будет недоволен, что в этом деле я обращаюсь через его голову, но… он человек резкий, и при разговоре с ним всё время такое чувство, будто он тебя в чём-то подозревает. К тому же мне бы не хотелось, чтобы он снова беседовал с Алиной.
Хотя к манере Менкхоффа Макс к этому времени притерпелся, он прекрасно понимал, о чём говорит Боренс.
— Я сказал ему, что хотел бы получить ваш номер на случай, если мне или Алине придёт в голову что-то ещё.
— Хорошо. Так в чём же причина вашего звонка?
— Я узнал, что Роберта Бенца убили, и подумал: теперь я могу… — Он глубоко вздохнул, словно ему трудно было продолжать. — Я ведь говорил вам, что невысокого мнения о нём, но не объяснил почему. А теперь, когда он мёртв, думаю, могу.
— Тогда выкладывайте.
— Как я уже сказал, Алина переменилась после исчезновения Лени. Это правда — но только половина правды. Странно вести себя она начала ещё раньше.
— И давно это началось?
— Думаю, примерно за два месяца до того, как пропала Лени. Алина всегда была живой, жизнерадостной девочкой. И вдруг, в один день, всё переменилось — после того как она провела вторую половину дня у Лени, они там играли. Жена забирала её и сразу заметила: что-то не так. Дома Алина тут же ушла к себе в комнату, а потом жена рассказала, что всю дорогу та не проронила ни слова.
Макс уже догадывался, к чему всё идёт, но надеялся, что ошибается.
— Я пошёл к ней, попытался выяснить, что случилось, но она замкнулась наглухо. В следующие дни стало чуть полегче, и всё же видно было, что её что-то гнетёт. Мы перепробовали всё, лишь бы узнать, в чём дело, но она так и не сказала. Зато мы заметили: с того дня к Лени домой она больше не хотела. Стоило зайти речи о том, чтобы девочкам поиграть вместе, как Алина настаивала, чтобы Лени приходила к нам. — Боренс выждал вдох-другой, прежде чем продолжить. — Так оно и оставалось — до самого исчезновения Лени.
— И вы полагаете, что к этой перемене в вашей дочери как-то причастен Роберт Бенц?
Снова прошло несколько секунд, прежде чем Боренс ответил:
— Считаю это возможным, да. Алина так странно реагировала всякий раз, когда звучало его имя…
— Господин Боренс, спрошу вас напрямую: вы думаете, что Роберт Бенц так или иначе позволил себе лишнее с вашей дочерью?
— Считаю это возможным.
Макс покачал головой, хотя видеть этого никто не мог.
— Но какого чёрта вы никому об этом не сказали? Речь ведь шла о вашем ребёнке.
— Господин Бишофф, я адвокат и прекрасно знаю, как быстро и непоправимо рушится репутация человека — независимо от того, обоснованны обвинения или нет. Одного подозрения довольно, чтобы выбросить человека на обочину общества и отрезать его от всех. Не говоря уже об ущербе от потери работы и тому подобном. Да, у меня были опасения, но не доказательства. Мы сводили Алину к врачу — та под предлогом осмотрела её. Никаких физических следов насилия она не нашла. Я и сейчас уверен, что он что-то сделал с Алиной, но доказать, увы, не смог.
Макса бесило, что мерзкие игры таких типов, как Бенц, раз за разом слишком долго остаются нераскрытыми, — потому что жертвы, как правило совсем юные, либо молчат из стыда, либо верят, будто всё, что делает взрослый, непременно правильно. И всё же доводы Боренса он понимал. И всё-таки… от этого его трясло.
— Я вас понимаю, — выдавил он, с трудом сдерживаясь. — И всё же вы не могли не понимать: ваше молчание, возможно, позволило ему беспрепятственно продолжать свои пакости и приставать к другим девочкам. Или того хуже.
— Да, господин Бишофф, понимал. И всё-таки бросить столь чудовищное обвинение без доказательств я не мог. Теперь вам ясна и причина, по которой я ничего не рассказал старшему комиссару Менкхоффу. Он полицейский, он обязан был бы дать делу ход. Полагаю, вы догадываетесь, каким образом он бы это сделал. Пока у меня были одни лишь догадки, взять на себя такую ответственность я не мог.
— Знаю. В этом и состоит та страшная дилемма, из-за которой преступники снова и снова получают возможность посягать на маленьких детей. В любом случае спасибо, что позвонили.
— Если захотите поговорить об этом с господином Менкхоффом — с моей стороны возражений нет.
— Да, непременно поговорю. Как ваша дочь? Она ещё что-нибудь говорила о том, что ей будто бы попалась на глаза Лени?
— Нет. Об этом она с нами не говорит. В последние годы жизнь её более-менее наладилась, но вот уже несколько дней она опять засела у себя в комнате, заперла дверь и врубила музыку так громко, что мы внизу, в гостиной, могли бы под неё плясать. И всё же я надеюсь, что скоро это пройдёт — теперь, когда она знает, что Бенц мёртв.
— Может быть, Алине стоило бы поговорить с психологом?
— Не думаю. Психологу она тоже ничего не скажет. Я и так рад, что она вообще согласилась поговорить с вами.
Сигнал в трубке известил Макса, что на линии второй вызов. Он догадывался, кто это, и короткий взгляд на экран подтвердил догадку. Менкхофф.
— Что ж, хорошо, господин Боренс, — сказал он, снова поднеся смартфон к уху. — Ещё раз спасибо, что позвонили. Если вспомните что-нибудь ещё, звоните в любое время — мой номер у вас теперь есть.
— Так и сделаю. До свидания.
Менкхофф всё ещё не сдавался, и Макс наконец принял его вызов.
— Ну наконец-то, — сразу загремел старший комиссар. — Чего от тебя хотел этот Боренс?
— И тебе хорошего дня.
— Да-да. Мы ж только в обед виделись. Так чего он хотел?
Макс пересказал разговор с отцом Алины, и Менкхофф зашипел сквозь зубы.
— Ну вот, опять же — типично для этих крючкотворов. Думают, будто всю мудрость мира большими ложками выхлебали. Он должен был сказать мне это ещё тогда. Я и сам в состоянии решить, когда могу выдвинуть против человека публичное подозрение, а когда нет. По сути, его молчание — не что иное, как препятствование правосудию. Возьму голубчика в оборот.