След девочек

Глава 32

ГЛАВА 30

Он сидит перед компьютером и не отрываясь смотрит на монитор. Рот слегка приоткрыт, взгляд прикован к сценам в видеоролике. Один из сотен файлов на потайном жёстком диске, который он достал из тайника и подключил к компьютеру.

Дышит он короткими, быстрыми толчками, словно после изматывающей пробежки, а рука над расстёгнутыми брюками движется всё быстрее.

Он стонет, заворожённо, с округлившимися глазами следит за происходящим на экране и чувствует тянущее томление в паху — то самое обещание, что развязка совсем близко.

Движения исполнителя на экране ускоряются — ускоряется и рука, в дёрганом, уже неподконтрольном ритме. Стон перешёл в сладострастное мычание, ноги под столом он вытянул, будто в судороге. И вот наконец низ живота сводит, и наслаждение взрывается короткими, резкими толчками, пока персонаж в фильме всё ещё занят предметом своего вожделения.

Обессиленный, он откидывается в офисном кресле. Тело обмякло, капли пота со лба стекают теперь на щёки.

Взгляд по-прежнему упёрт в монитор, но интерес угас почти полностью. Фильм, до конца которого, как он знает, остаётся всего несколько минут, больше не возбуждает. И всё же он не в силах не досмотреть — рука по-прежнему лежит на мягком, жалком остатке того, что только что было большим и твёрдым.

Минуты две-три — и конец. За миг до того, как картинка погаснет, он подаётся вперёд и останавливает ролик на кадре, где исполнитель улыбается прямо в камеру.

Он разглядывает черты лица, гладкий лоб, короткие рыжевато-русые волосы, стройное обнажённое тело — и отмечает про себя, что с тех пор, как снимал это видео, тот почти не изменился.

Через несколько минут он отсоединяет жёсткий диск и относит на кухню. Там встаёт на стул, ощупывает потолочные панели и осторожно надавливает в определённом месте — две панели сдвигаются вбок. Просунув диск в щель и отодвинув подальше, возвращает панели на место и убеждается, что зазора не видно и ничто иное не выдаёт тайник.

Затем спускается со стула и идёт в ванную умыться.

Усталость приятная, удовлетворённая; он решает, что вечер проведёт на диване.

Когда чуть позже он выходит из кухни — в одной руке бутерброд, в другой бутылка пива, — на улице уже настолько стемнело, что в гостиной темно. Он пытается ткнуть в выключатель рукой с бутылкой, но не выходит. Чертыхнувшись, ощупью добирается до журнального столика, ставит на него тарелку, рядом — бутылку, и возвращается к двери. Щёлкает выключателем — темно. Второй щелчок, третий — без толку.

Он уже хочет пойти проверить пробки, когда безумный речитатив заставляет его замереть.

Тёмно, тёмно, тёмно, тёмно,

Светлячок мерцает скромно,

Филин ухает в овраге,

Прячась в полуночном мраке.

Час полночный, час глубокий,

Ворон каркнет одинокий.

Лес от жутких звуков глохнет,

А покойник вдруг как охнет: «У-у, у-у, у-у-у…»

— Лени, — вырывается у него. — Лени, золотко, это ты?

Он прищуривается, пытаясь пронзить взглядом темноту, но ничего не различает. Шевельнуться, впрочем, тоже не смеет. В тишине слышно, как капает вода из крана на кухне, как стучит у него самого в висках.

— Хочешь поиграть со мной, папулечка? — отзывается жеманный, безумно звучащий девичий голос.

— Лени, я… — начинает он, но осекается, уловив движение в другом конце гостиной. Из темноты бесконечно медленно выступает фигура.

— Ну? Поиграешь со мной, папулечка? Как раньше?

Там, где должно быть лицо, — пятно, лишь чуть-чуть светлее фона, бесформенное. Но он различает волосы, спадающие далеко за плечи. Светлые волосы.

— Лени, — хрипло стонет он. — Это правда ты. Мой ангелочек.

— Расстегни брюки, папулечка, — говорит детский голос, и у него по спине пробегает ледяная дрожь. — Как раньше.

— Лени, я… Ты не понимаешь, я…

— Давай, расстёгивай и спускай, — рычит голос, опустившись на низкие ноты, и звучит уже не как у маленькой девочки, а скорее как у безумной женщины. — Доставай свою маленькую грязную штуковину, будем играть. Папулечка. Покажи мне и спроси, нравится ли она мне.

Только теперь он замечает, что светловолосая фигура подняла руку и держит что-то — кажется, оружие.

— Лени, пожалуйста, что ты делаешь? — Голос плаксивый, но ему уже всё равно. Страшно как никогда в жизни. — Это же я, твой… папулечка. Я ведь тебя люблю.

—

Тёмно, тёмно, тёмно, тёмно, Светлячок мерцает скромно.

Ну, покажи мне своего старого, сморщенного светлячка, папулечка.

Он не отвечает — и слышит щелчок. Теперь точно знает: в руке у неё заряженное оружие.

— Штаны долой — червяка наружу, — снова напевает фигура детским голоском.

Дрожащими руками он возится с пряжкой ремня, наконец расстёгивает; фигура по-прежнему стоит без движения.

— Лени, я ведь тогда делал это только потому, что очень тебя люблю, я…

— Давай же!

Он расстёгивает пуговицу, молнию, брюки падают на щиколотки, и он стоит в одних трусах.

— Червяка наружу, — приказывает женский голос.

Уже полубезумный от страха, он спускает трусы на дрожащие колени.

— Нет, он мне не нравится, — говорит голос. — Отвратителен до тошноты. А теперь — повернись, папулечка.

Он повинуется и поворачивается к ней спиной. Уставившись в распахнутый дверной проём, чувствует, как колотится пульс. Сбежать невозможно.

Он лихорадочно прикидывает, что она затевает, как вдруг на уровне бёдер перед ним возникает рука, а к спине прижимается тело. В следующий миг — колющая боль в члене, и он издаёт пронзительный вскрик.

— Тс-с-с, папулечка, — выдыхает голос прямо у его уха, и он ощущает тёплое дыхание на шее. — Сейчас сыграем в другую игру. Я задам тебе вопрос. Ответишь правильно — тут же уйду и подожду, сдержишь ли ты слово. Нравится тебе игра?

Он не отвечает — страх сжимает горло, — и её рука коротко дёргается, а укол превращается в жгучую боль.

— О боже, прошу, не надо. Не делай этого, Лени, я ведь хотел…

— Скажи мне, нравится тебе игра? Помнишь, ты сам всегда задавал мне этот вопрос, когда… играл со мной? Спрашиваю в последний раз: нравится тебе игра?

— Нет, — тихо произносит он, а когда её рука снова дёргается и причиняет боль, повторяет громко: — Нет, нет, мне не нравится эта игра. Прекрати, пожалуйста. Пожалуйста!

— О, это были ровно мои слова. Тогда. Ты их хорошо запомнил. А теперь — главный вопрос, папулечка: пойдёшь ли ты завтра утром в полицию и расскажешь им всё?