Фейк

— Да в общем-то почти никаким, но он, видно, решил, что я вправе знать, как обо мне судачат. Я рад, что мне хоть кто-то рассказал, — так я хотя бы понимаю, что к чему.

Петер посмотрел сперва на Юлию, потом снова на Патрика.

— Понятно. Я бы тебе тоже сказал, просто случая пока не было.

— Да, конечно.

— Патрик! Ты ведь знаешь, что я твой друг?

— Да, исхожу из этого.

— И правильно делаешь. И да, Портман прав. Кое-кто из коллег — и мужчин, и женщин — здорово на тебя взъелся после того, как полиция вроде как подтвердила подлинность этого видео. Особенно женщины. Приятного мало, спору нет, но раз уж сама полиция говорит, что видео настоящее, люди, понятно, верят.

— Да, знаю, — горько отозвался Патрик. — У меня весь ящик забит подтверждениями, что охотников в это поверить хоть отбавляй. Но коллеги, которые каждый день работают со мной бок о бок? Которые меня и вправду хорошо знают? Вот от них я такого не ждал. Повторюсь, я рад, что Гвидо рассказал мне, что творится в фирме. Кстати, он ещё кое на что намекнул, а я не пойму, к чему это.

— На что же?

Патрик помедлил несколько секунд:

— Он велел мне быть поосторожнее. Сказал, что порой не видишь очевидного, потому что не хочешь его видеть.

Взгляд был мимолётным, но Патрик всё же заметил, как Петер и Юлия переглянулись.

Раз уж я рассказал о матери, стоит найти место и для того, чтобы хотя бы коротко сказать об отце.

Как я уже упоминал, он умер некоторое время назад, два года перед тем тихо угасая.

На его могиле я не плакал. И не потому, что держал себя в руках, — просто плакать мне не хотелось, ведь я успел примириться с отцом.

Тут нужно зайти издалека. Бóльшую часть нашей общей жизни отношения у нас с отцом были довольно непростые. Кроме последних двух лет. Да, знаю, звучит как противоречие, ведь эти два года он провёл беспомощной развалиной, пристёгнутый к инвалидному креслу или лёжа в постели. Но никакого противоречия тут нет, и я могу объяснить почему.

Мой отец был человеком весьма рассудительным. Решения принимал исключительно после долгого обдумывания и тщательного взвешивания всех вариантов и всех возможных последствий. Решать нутром — это было для него столь же немыслимо, как обнять собственного сына. Не стану утверждать, будто телесные прикосновения вообще были ему противны, — в конце концов, когда-то он меня зачал, да и ребёнком я порой по звукам улавливал, что в спальне родителей творится что-то непонятное.

Но обнять с любовью, как отец, своё дитя мужского пола было для него мыслью прямо-таки непристойной.

Единственные случаи, когда между нами всё же происходило прикосновение, — это когда его ладонь встречалась с моей щекой: когда он — к счастью, нечасто — за какую-нибудь мою выходку отвешивал мне оплеуху.

Помню, ещё подростком я поклялся себе, что уж своих-то детей буду любить всем сердцем. С детьми, увы, не сложилось, но это уже другая история.

Мы с отцом никогда не говорили на эту тему — даже когда я давно стал взрослым.

В каком-то смысле мы относились друг к другу уважительно, но это было общение на расстоянии. Разговоры наши всегда вертелись вокруг безличного: какого-нибудь ремонта по дому или спора, что вышел у него с соседом. Здоровались и прощались мы неизменно за руку. И на том спасибо.

Но даже взрослым мужчиной я не избавился от желания просто обхватить его руками и прижать к себе так крепко, чтобы почувствовать, как бьётся его сердце. Безумие, да? Я тосковал по тому, чтобы ощутить биение сердца моего отца.

А потом с ним случился инсульт, превративший его в беззащитную, немую развалину, чьи глаза неотступно следили за тобой, — но сам он был не в силах хоть как-то дать знать, что думает и чувствует.

Так было до того дня, когда я вместе с матерью забрал его из больницы и привёз домой.

Мать хлопотала на кухне — варила еду, а потом протирала её в пюре, чтобы кормить его, ложку за ложкой, как её научили в больнице.

Он лежал в спальне на специально собранной больничной кровати и смотрел на меня, повернув голову. Я сидел рядом и долго глядел на него, всматривался в глубину этих глаз, пытаясь найти в них ответы на вопросы, которые никогда ему не задавал.

Отчего-то у меня вдруг навернулись слёзы, и я сказал:

— А ты вообще знаешь, как мне тебя не хватало в детстве?

Ответить он, конечно, не мог. Но не мог и прекратить этот разговор. Не мог этому помешать.

— Знаешь, как я мечтал, чтобы отец взял меня на руки? Или погладил по голове, когда я падал и приходил домой с разбитыми коленками? Нет, уверен — тебе это и в голову не приходит. И я даже не могу тебя винить, потому что ты попросту не знаешь, как иначе.

Потом я встал и склонился над ним. Положил руку на его морщинистую, в синяках от капельниц тыльную сторону ладони и сказал:

— А теперь ты лежишь здесь, в этой странной кровати, и не можешь ни шевельнуться, ни возразить.

И тогда я наклонился ещё ниже и впервые в жизни обнял своего отца. Прижал к себе — так крепко, что ощутил у самого уха его слабое дыхание, а у груди — биение его сердца.

Не помню, сколько так простоял, прежде чем отпустил его. Но помню, что произошло, когда я снова выпрямился.

Он смотрел на меня своим беспомощным взглядом, и тут его глаза наполнились слезами, что покатились по щекам и закапали на подушку.

Это был первый и единственный раз, когда я видел, как мой отец плачет.

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»