Фейк

Сама мысль остаться в этой ситуации одному была настолько невыносимой, что он тут же её отогнал.

Юлия опустила руки и чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо.

— Прежде всего важно, чтобы полиция тебе поверила и оставила в покое.

— Когда я только что говорил с Ломбергом, мне показалось, он, может, понемногу меняет мнение, но, как я понимаю, я всё равно остаюсь его единственным подозреваемым.

— Подождём, что покажет экспертиза.

— Ломберг говорит, они пытаются отследить звонок того типа. Этот голос…

— А что с его голосом? — переспросила Юлия, когда Патрик умолк.

— Не знаю… Он его изменил, это я ясно расслышал, но что-то в нём показалось мне знакомым.

— Хм… в каком смысле?

— Не могу сказать. Может, манера говорить, не знаю. И то лишь поначалу. Потом я уже не так следил за голосом, а слушал, что он говорит.

— Понимаю. Но, может, ты ещё вспомнишь, кого он тебе напомнил.

— Да, может быть.

— Ты не против, если Петер заглянет к нам сегодня под вечер?

— С чего вдруг Петер?

— Его мучает совесть, что вчера вечером ты хотел с ним поговорить, а его не было рядом.

Патрик пожал плечами.

— Он же не виноват, что не услышал звонок.

— Он просто хочет с тобой поговорить. Сегодня днём он очень терпеливо меня выслушал, и я ему за это благодарна. Но вообще-то это твой друг.

— Конечно, пусть приходит…

Его прервал звонок в дверь.

— Это, наверное, Ломберг и Хенш, — предположил Патрик и встал. — Ломберг говорил, что они ещё заедут.

Но за дверью стояли не Ломберг с Хенш, а сосед Штефан. Патрик хорошо к нему относился, но сейчас ему не хотелось говорить ни с кем, кроме Юлии.

— Привет! — сказал Штефан, когда Патрик открыл дверь. — Зашёл узнать, как ты.

— Не очень. Честно говоря, я порядком разбит.

Рассказать Штефану о мёртвой женщине в старой клинике он был не в силах.

— Да, представляю. Я тоже сейчас побегу. Просто хотел спросить, как ты, — в Сети-то нешуточная шумиха из-за этого видео.

— Да, я видел комментарии на NF&B-Network. Идиоты.

— Я скорее про фейсбук.

— Фейсбук? Туда я ещё вообще не заглядывал.

— Тогда, может, и не стоит. Местами народ такое пишет — просто жесть.

— А что? И почему вообще в фейсбуке?

— Да кто-то, видно, наткнулся на видео у этих идиотов с NF&B и распространил в фейсбуке. А другой узнал тебя на видео и подписал твоё имя. Ну, ты же знаешь, как оно там бывает. Репостят, потом ещё репостят, и каждый, кто хоть раз столкнулся с тобой в супермаркете, считает своим долгом вставить пять копеек — он же тебя знает. В общем, говорю тебе: лучше не смотри.

— Посмотрим. Ты не обижайся, но мне надо обратно в дом, ладно?

— Да конечно, без вопросов. Если что понадобится — просто дай знать.

— Дам, спасибо тебе.

Патрик задумчиво закрыл дверь и вернулся в гостиную.

— Это был Штефан? — спросила Юлия. — Голос вроде его.

— Да, хотел узнать, как я. И сказал, что в фейсбуке гуляет это чёртово видео и куча народу считает своим долгом что-то под ним написать. Надо бы взглянуть.

— Ты уверен, что хочешь себя ещё и этим терзать?

— Конечно. Речь ведь обо мне. О нас. Ты видела комментарии читателей на том новостном сайте? Там пишут, что с радостью линчевали бы меня.

Глаза Юлии расширились.

— Что? Нет, этого я не видела.

Не сказав больше ни слова, Патрик вышел из гостиной и поднялся наверх, взял в кабинете ноутбук и спустился обратно. Сел за обеденный стол, откинул крышку. Юлия встала, подошла и устроилась у него за спиной — так, чтобы видеть экран.

Патрик ввёл пароль, экран блокировки исчез, и перед ними открылась почтовая программа — она была запущена всегда. Через три-четыре секунды программа принялась загружать письма, накопившиеся с последнего захода.

Их было много. Очень много. Часть шла через фейсбук, остальные адресованы прямо ему.

Сообщения всё всплывали одно за другим, секунда за секундой, и тут взгляд Патрика упал на тему письма в стремительно растущем списке — и по телу хлынула горячая волна.

Сегодня утром меня избили.

Я вышел из душа, обмотав бёдра полотенцем, и вдруг они оказались рядом — втроём. Не знаю, откуда они взялись, но это подследственные, как и я. Всё время вижу их в столовой. По лицам я прочёл, к чему всё идёт и что предотвратить это мне не под силу.

В юности, когда я только-только стал взрослым, у меня была девушка (первая, с которой мы вместе сняли маленькую квартиру) — и с ней я переживал нечто похожее. Нет, она не собиралась меня колотить, в отличие от тех типов сегодня утром, но было почти так же скверно.

В целом мы ладили, хотя, признаюсь, ссорились довольно часто. Но, думаю, на первых шагах в чём-то вроде долгих отношений это совсем не редкость. Сходятся два человека, оба только-только вступившие во взрослую жизнь. Тут и до искр недалеко. А в остальном — по крайней мере в первые месяцы — мы жили хорошо. Потом, однако, что-то изменилось. А может, ничего и не менялось, просто я стал это замечать, потому что мы узнавали друг друга всё лучше и яснее.

С Ванессой — так её звали — выходило так, что через некоторое время я уже точно знал, когда мы неотвратимо движемся к ссоре. Я слышал это по тону её голоса, по мельчайшим оттенкам, которых не уловил бы никто другой, и видел по уголкам её губ, опущенным на пару миллиметров ниже обычного. В такие минуты она посреди самого обычного разговора вдруг пускала в мою сторону отравленную словесную стрелу — и тут же становилось ясно: что бы я ни ответил, ответ будет неправильным.

Я пытался уходить от этого. Всеми способами. Отвечал спокойным тоном, соглашался с ней, даже когда был другого мнения, — напрасно.

Со временем это твёрдое знание, что вот сейчас мы ни с того ни с сего поссоримся — просто потому, что ей так хочется, — доводило меня до такой ярости, что я перестал даже пытаться это предотвратить. Невыносимо!

И когда я впервые почувствовал, что перед очередной надвигающейся словесной грозой, я от этой неотвратимости в таком бешенстве, что готов схватить Ванессу за плечи и трясти до тех пор, пока она не образумится, — я разорвал отношения и тем самым раз и навсегда предотвратил все последующие ссоры.

Сегодня утром этот приём не сработал — потому что особые отношения с тремя сокамерниками разорвать, увы, было нельзя.

— Эй, ты, тряпка, — обратился ко мне главарь, шкаф под метр девяносто и килограммов сто двадцать на вид. — Ты ведь любишь лупить беззащитных баб. Может, попробуешь со мной?