Фейк

Глава 3

ПРОЛОГ

Она поняла сразу, едва он переступил порог. Поняла по лицу. По вертикальной складке, что прорезала лоб над переносицей, ушла глубоко в кожу…

Он в ярости. В бешеной ярости. Железный обруч сдавил ей сердце.

— Привет, — говорит она и пытается улыбнуться как ни в чём не бывало.

Он не должен заметить, что у тебя на душе. Что тебе хочется бежать — так далеко, чтобы он никогда тебя не нашёл. Ни в коем случае нельзя, чтобы он что-то заметил. Только не сказать того, что разозлит его ещё сильнее.

Она сцепляет пальцы и медленно идёт к нему.

Только не сделать того, что разозлит его ещё сильнее.

— Хорошо, что ты дома. Я… сейчас пойду на кухню, закончу с ужином.

Прочь от него. В другую комнату, где он тебя не видит. Где ты не сможешь ничего испортить.

— А почему он ещё не готов? — рычит он и пригибает голову, как бык перед броском.

Это неминуемо. Что бы я ни сказала, что бы ни сделала. Он так решил.

— Ты… ты сегодня раньше обычного, — лепечет она виновато. — Но это совсем не страшно, правда. Я уже всё приготовила, осталось только поставить на плиту. Это быстро.

Господи, прошу, не дай ему разозлиться ещё сильнее. Прошу, избавь меня от этого хоть сегодня.

— Знаешь, что? — Он делает шаг к ней. — Знаешь, о чём я думаю?

Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, мотает головой, как в замедленной съёмке.

Пожалуйста, не надо!

— Ну что? Язык проглотила? Или уже не считаешь нужным мне отвечать?

Не дав ей опомниться, он продолжает:

— Вот в чём дело, да? Ты слишком хороша, чтобы со мной разговаривать, так? Воображаешь, что лучше других.

— Нет, правда, я… — Это едва ли громче шёпота.

— Заткнись, дрянь, — кричит он. Теперь он стоит вплотную. — Я прекрасно знаю, что творится в твоей куриной башке.

— Прошу, я… — Вдруг его руки смыкаются у неё на горле. — Со мной такие игры не пройдут!

Она хочет рефлекторно закричать, когда он сжимает пальцы, но из раскрытого рта вырывается только сип. Она отчаянно машет руками, хватается за его кисти, силится — без малейшей надежды — разжать железную хватку. Холодные глаза впились в неё. Она видит: ярость в нём обернулась ненавистью, губы стиснуты в тонкую нить, лицо — застывшая маска.

— Клянусь, я либо сделаю из тебя, шлюхи, нормальную бабу, либо убью.

Мысли тонут в водовороте смертельного, панического ужаса. Она делает шаг назад, отчаянно вырывается, обо что-то задевает и спотыкается. Уже падая, она вдруг чувствует, что горло свободно, и жадно глотает спасительный воздух. Тупая боль простреливает голову, когда она ударяется об пол. Она не обращает внимания, торопливо переворачивается, пытается уползти на четвереньках — но он уже снова над ней. Пальцы вцепляются ей в волосы, тянут вверх. Она видит надвигающуюся тёмную тень, и в голове взрывается фейерверк.

На миг темнеет в глазах, но она борется с обмороком. Если она потеряет сознание, он её убьёт. На этот раз убьёт — в этом она уверена. Нос словно горит. Мысль, что он сломан, гаснет, едва пальцы снова зарываются ей в волосы.

Голова жестоко дергается в сторону от удара. Тёмный туман плывёт в сознании, и следующие удары и пинки она ощущает уже сквозь свинцовую глухоту.

Её трясёт снова и снова — он бьёт кулаками, пинает ногами в живот.

Потом всё вдруг кончается. Она не смеет шевельнуться. Ждёт — правда ли он отступился.

Кажется, она слышит шаги. Уходит? Сорвал на ней злость и хватит? Опять обошлось?

Она осторожно отводит руки, которыми прикрывала голову. В следующую секунду что-то задевает лоб, тут же врезается в кожу на шее, затягивается. Тонкая верёвка, шнур… Что-то, что душит её — хуже, чем раньше руки.

Ноги дико дёргаются, пятки колотят по полу, и, уже не сомневаясь, что умирает, она последним ясным уголком сознания замечает маленькое тельце, что стоит рядом с ним на коленях и, беспомощно крича, тянет его за ногу.

Йонас

, складывает её разум последнее слово, и она проваливается в бездонную черноту.

Я ещё жива

— первая мысль, когда она пытается открыть глаза. Получается только щёлочкой — веки опухли. Знакомое дело.

Йонас

— второе, что приходит ей в голову, и эта мысль будит остатки сил, ещё теплящихся в её истерзанном теле.

Йонас! Если он сделал ему что-нибудь…

Она оглядывается, мутно понимает, что всё ещё лежит на полу. Кажется, она одна.

Йонас…

Рывком она пытается приподняться — и вскрикивает: тело прошивает жгучая боль, такая яростная, что она со стоном падает обратно. Рёбра, живот, голова — болит всё. Но она должна посмотреть, цел ли её мальчик. До сих пор он его не трогал — но сегодня в нём было столько ненависти…

Она снова пробует встать, теперь медленнее. Когда боль опять прокатывается по телу ревущими волнами, она уже готова к ней. Стискивает зубы, поднимает корпус, замирает на миг, обводит взглядом комнату — убедиться, что действительно одна. Потом подтягивается за спинку кресла и наконец встаёт, пошатываясь, на ноги. Дышать приходится ртом — нос забит.

Несколько секунд она стоит так, прислушивается к себе, осторожно шевелит руками, ногами. Похоже, ничего не сломано.

Она касается шеи, коротко стонет, когда пальцы натыкаются на петлю, которой он её душил. Осторожно растягивает верёвку, стягивает через голову и роняет на пол.

На миг задумывается: сколько сейчас времени и как долго она пролежала без чувств.

Телефон лежит в ящике комода — наверное, опять разряжен. Она почти им не пользуется с тех пор, как он наставил туда всяких приложений для слежки и каждый вечер проверяет, кому она звонила и кому писала.

Она бросает взгляд в окно. Медленно опускаются сумерки. В это время года это значит — около половины седьмого. Выходит, она пролежала на полу часа полтора.

Что он делал всё это время?

Неуверенными шагами она выходит из гостиной через смежную дверь, осторожно заглядывает в кухню, идёт дальше в прихожую. У зеркала останавливается и стонет. Испуганно прижимает ладонь ко рту, задерживает дыхание и напряжённо вслушивается. Лишь бы он не услышал. Спустя какое-то время опускает руку и снова поворачивается к своему отражению.

Она многое повидала, но то, что он сделал с её лицом на этот раз…

Губы рассечены в нескольких местах, на них запеклась кровь. Опухшие веки наполовину закрыли глаза. Как она и подозревала, нос сломан, а вся правая половина лица уже налилась синевой. Глубокая ссадина объясняет жжение на лбу.